Джон подумал и вырвал из внуковой тетрадки для рисования большой лист, послюнявил фломастер и вывел красными буквами покрупнее следующий печатный текст (шустрый Гаврик уже читал деду по букварю):
«Согрей чаю с яблоками и поставь воды кастрюлю для поросят Затопи плиту и свари картофельного супа Мясо найдешь в кадушке, а чурки из печки вытащи и поставь в колидор. Картошку достань в дырке где лазит кот. А на кухне картошки нет. Там одна мелкота понял? Дедка».
Положил записку на стол под зеркало, поближе к тарелке с пряниками, и стал ждать, припрятавшись на печи.
Гаврик скоро пришел и долго не замечал записку, пока не полез за пряником. Он читал ее по слогам вслух, а дед на печке под тулупом, выставив востро ухо, повторял за ним слоги, шевеля беззвучно губами и умиляясь складности записки.
Гаврик долго сидел тихо, видно соображая, как приступить к выполнению задания. Позвал:
— Дедуш?
Он чуть не кашлянул, мол, не ищи, своих дома нету, а чужие не знают, где живем, так что старайся, соображай.
Было слышно, как Гаврик загремел спичками, стал их по одной зажигать.
— Да что ж ты берешься не по порядку, — взлетел дед из-под тулупа и стукнулся головой о притолоку, отчего еще больше рассердился. Он боялся не столько пожара, сколько бесконечных бабкиных нареканий об этом.
Гаврик смеялся как ни в чем не бывало.
— Чего ты рот открыл? Ведь ясно написано: сперва вынь чурки и вынеси в колидор.
— Сперва «согрей чаю», — показал на документ Гаврик и снова засмеялся. — Я сразу догадался, что ты со мной так поиграть захотел.
— Как это поиграть? К делу привыкать сызмальства надо, а то пропадешь.
— Жизнь всему научит помаленьку, — вздохнул Гаврик, подражая бабушкиной интонации. — Давай лучше в школу поиграем.
В школу они играли нечасто, но это была любимая дедова игра. Дед вел немецкий, а Гаврик арифметику и чтение. Иногда дед настаивал на уроке пения, но по пению Гаврик всегда у него получал двойки.
— Я тоже не певец, а слухай, как вытягиваю…
И тянул, беря горлом.
— Ты просто кричишь, мелодии у тебя нету.
— Есть мелодия… Ну, давай, коли так, начинать немецкий урок.
Дед произносил несколько слов, которые еще помнил, и вдруг замыкался в себе, а то и вовсе уходил покурить в предбанник.
Возвращался.
— Переменка кончилась, поехали дале.
— Дед, а почему ты не везде точки ставишь, когда пишешь?
— Есть всему причина. Ничего не бывает из ничего.
— А албанский знаешь?
— Знаю чуть.
— А румынский?
— Ну, они схожи.
— А польский?
— Этот не выговоришь, пока зубы такие, как у меня, не станут, — дед пошепелявил.
— А в Париже был?
— У нас что, урок географии? В Париже не был, но французов видал.
— Какие они?
— Да ничего особенного. Гусей знаешь?
— И что?
— А вот то, все сильно гордые, кто на нас налетал, взять хоть в двенадцатом годе. И говорят-то: гырл-гырл-гырл, точно горячей толченки в рот наклали и перекатывают — проглотить горячо.
— Ты почему их ругаешь?
— Да не их вообще-то, а так… Лезут кому не день, только лезчики из них никудышные — по плеши быстро зарабатывают.
Дед начинал сердиться. Гаврик знал, что это самый подходящий момент, чтобы побольше выспросить про войну. Но сегодня ничего на вышло — дед во второй раз встал идти в предбанник.
— А я в Париж поеду.
— Что ты там забыл?
— Куклу бабушке привезу, ходячую, с длинными, до пола, волосами и с моргающими ресницами.
— Да на что ж ей кукла? Ей теперь душу готовить надо.
— А у нее не было никогда игрушек…
Джон не заметил, как она вошла потихоньку и уже читала его письмо к внуку, а услышав слова Гаврика, почему-то смутилась и, словно в чем-то виновата, наклонив голову, отправилась в коридор, успев на ходу, однако, проворчать:
— Забивай ребенку мозги с детства своими записками. Еще успеет, наработается вдоволь.
— С детства к труду привыкают. Вот мы… А что это ты быстро вернулась?
Гаврик не дал ответить, перебил:
— Я вот в Париж съезжу за куклой, а потом к тебе вернусь и стану тоже пастухом.
Дед посмотрел в окно: синее небо оставалось синим, белыми — облака по нему, трава на канавах прорезалась — зеленая. Все стояло на своих законных местах. Как положено. И только дети никогда ему не были понятны — ни свои, ни чужие. Городские мечтают быть пастухами, а деревенские, не успев привыкнуть к сухому носу, мчатся в город, так никогда и не делаясь городскими. Они изредка здесь навещают отцов и матерей, и ему видно, как они заметно раз от разу стареют, и животы их с каждым приездом становятся все пухлее, но на лицах, как на младенческих, ничего не написано: соскучились ли и вправду или состарились? А то чего бы сюда приезжать без дела?
Загремела подойником жена: после отела корову доили часто — и сказала, не переступая порог, скороговоркой:
