— Не-е… Не можно. Сам Нутряков наказывал: за Катериной Кузьминишной гляди в оба. Птыця важная, эсерка. Не дай бог, что-нибудь с нею случится.
Катя весело рассмеялась:
— Да что со мной может случиться? Мы вон с бабушкой Секлетеей живем себе потихоньку…
Грицько не отвечает, машет рукой. Потом судорожно глотает слюну, тянет просительно:
— Выпить бы… Може, найдешь, Секлетея?
Бабка машет руками.
— Да откуда у мэнэ? Всю уж повылакали.
Орудия забили мощнее, стекла в бабкином доме мелко подрагивают.
— А не мешало бы и выпить, — говорит вдруг Катя. — А, бабушка? За нашу победу. Может, правда найдется? Я бы заплатила.
Бабка Секлетея мнется.
— Да и так уже все мне поотдавала, Катерина, — с укоризной и нерешительностью говорит она. — Ну ладно, поищу.
Она скоро вернулась с мутной бутылью самогона, и Грицько потер руки, сел к столу. Пил жадно, почти не закусывал. Погрозил Вереникиной:
— Ты, Катерина Кузьминишна… того, гляди, чтоб я не пропав, поняла? Бери вон винтовку и… ик!.. карауль. И в случай чего… ну, красные там наскочут — пали, поняла?
— Да поняла, поняла! — смеется Катя. — Так уж и быть — отобью тебя у красных.
— Но… Но… — силится что-то сказать Грицько, но так и не сказал — захрапел прямо на столе.
Катя поднялась.
— Схожу-ка я, бабушка, за дровами, — сказала она Секлетее. — Дрова-то наши кончаются.
— Да сидела бы ты дома, — бабка испуганно посматривает за окно. — Не ровен час, наскочит какой идол…
— Да откуда же ему в лесу взяться-то? — Катя одевается, думая о том, что ничего из вещей брать она не будет — нельзя, это привлечет внимание той же Секлетеи. Не важно, что Грицько заснул, она может побежать в штабную хату, там комендант, Бугаенко, десятка два бандитов остались в Новой Калитве, бросятся за ней в погоню… Нет-нет, пойдет как есть, только с санками…
Как можно спокойнее Катя миновала улицу, спустилась по заснеженному бугру к Дону, перешла его. Уже из леса оглянулась — неужели все позади? Сердце ее стучало тревожно и сильно, она знала, что может чувствовать себя в безопасности за Мамоном, на той самой дороге, где они простились с Павлом…
«Обязательно найди дупло с оружием, — вспомнила она его слова и подчинилась им. — В лесу всякое может случиться…»
Она в точности выполнила инструкцию: отсчитала от развилки двести шагов на север, стала внимательно осматривать дуб за дубом, искала дупло. Лес стоял тихий, заснеженный, спокойный. Но скоро гул далекой канонады приблизился, стал отчетливым — слышались теперь и перестук пулеметов, и винтовочные залпы. Кажется, бой приближался к Новой Калитве.
Наконец Катя нашла дупло, по приметам похожее на тайник. Сунула в него руку — пальцы ее коснулись промасленной холодной ткани… И в ту же секунду услышала за спиной тяжелое дыхание коня…
— Белок обираете, Екатерина Кузьминишна? — услышала она насмешливый знакомый голос и обернулась, холодея: на дороге, в нескольких десятках шагов, стоял конный, Нутряков. Только сейчас конь, проскакавший многие километры в бешеном галопе, устало и обрадованно фыркнул, замотал головой — шел от нее белый горячий пар.
«Выследил… Неужели конец?! Так глупо… И документы с собой, на груди…»
«Спокойно. Возьми себя в руки… Улыбайся! Ну, улыбайся, черт возьми! Делай вид, что ничего не случилось, что тебя нисколько не испугало и не удивило появление здесь Нутрякова, хотя ясно, что он был уже на ее квартире, у Секлетеи, и старуха показала, куда пошла постоялица… Говори что-нибудь, Катя, говори! Он ведь спросил про белок — ответь. Но почему Нутряков оказался здесь, в лесу? Там же идет бой, и он, начальник штаба… А, ясно. У него на лице все написано. Нутряков гнался за нею, он ее п р и г о в о р и л…»
Спокойно, Катя, взводи курок… Так, молодец. И не спеши, Нутряков еще далеко, пусть подъедет ближе. Он тоже не спускает с нее глаз и держит руку на кобуре нагана. Но он уверен, что она безоружна, что она действительно ищет что-то в беличьем дупле.
— А тут орехов килограмма полтора, не меньше! — говорит Катя.
— Половина моих, Екатерина Кузьминишна, — в тон ей отвечает Нутряков, радуясь в душе, что она никак не истолковала себе его появление в лесу. — А я еду, смотрю: то ли вы, то ли нет…
— А я за дровами поехала, Иван Михайлович. Ну, и белочку увидела, решила посмотреть, как она живет…
«Все: курок взведен, наган в руке. Теперь бы только не промахнуться…»
— А что ж вы саночки бросили, Екатерина Кузьминишна? — с издевкой спросил Нутряков, отгибая мешавшую ему ветку, совсем близко подъезжая к Вереникиной. — Тут и дров-то…
Катя выхватила руку из дупла, и Нутряков понял, что просчитался. Он бросил поводья, схватился за кобуру, но было поздно — Катя выстрелила. Нутряков, охнув, схватился за живот, медленно, со стоном, сполз на землю. Лежал теперь в пяти шагах от Кати, державшей наган обеими руками и не сводившей глаз с поверженного врага.
— Вы что же это… Катерина Кузьминишна… — мученически улыбаясь, говорил Нутряков.
— Это тебе за Пашу, — сурово сказала Катя. — За муки его.
