Часа через два, к полуночи, сунулся в пристрой Гончаров, от него несло самогонкой, рожа была красная, довольная.
— Ну, Филимон, пойдешь? — многозначительно подмигнул он Стругову. — Ще есть время.
— Хай йому грэць, Марко́ Иваныч, — булькнул горлом, засмеялся, махнул рукой Филимон. — Вы — командиры, а мы с дедом — люди маленькие… Заявится вдруг Колесников, шо я казать буду? Лидку он стеречь велел.
— Куда он там явится! — захохотал Гончаров. — Красные тут с часу на час появятся, а Ивану, похоже, того… — И он выставил вперед грязный палец давно немытых рук, выразительно щелкнул губами: чмок!.. — Да и всем нам… В чека умеют стрелять.
Марко́ смотрел при этом на Сетрякова, Зуда похолодел от мертвого его, ледяного какого-то взгляда — в глазах Гончарова стыл смертный, животный страх.
— А мы… як же нам? — у Филимона Стругова сама собою отвалилась челюсть, он медленно, но верно соображал, что и под Криничной Колесников разбит, что гонят его взашей где-то поблизости и теперь каждый из них должен подумать о себе.
— Сам-то… Иван Колесников… живой ай нет? — спросил Филимон Гончарова, который запахивал уже полы добротного полушубка, собирался уходить.
— Сам-то… Может, и живой, — усмехнулся Гончаров. — Лидку наказывал беречь пуще глаза… Го-го-го… Сладкая девка, Филимон, ох сладкая! Зря ты отказался.
Стругов вышел вслед за Марко́м; Зуда слышал, как они тихо переговаривались возле сарая, где стояли кони, спорили о чем-то. Потом Гончаров уехал в ночь…
Под самое утро Сетряков осторожно, на цыпочках, прокрался в дом. Филька спал, храпел беззаботно, пьяно. В передней все было разбросано, на полу разлита то ли вода, то ли еще что; у кровати Стругова валялся обрез, и дед Зуда поднял его, сунул за печь, в тряпье — пускай этот дурак поищет.
Лида, бедняга, видно, и не ложилась: несчастным белым комочком сидела на кровати, плакала…
Сетряков тронул ее за плечо.
— Беги, дочка, беги сейчас же, пока Филька не проснулся. Иди в Старую Калитву, там красные.
Она испуганно и недоверчиво подняла голову, несколько мгновений смотрела на Сетрякова непонимающим, затравленным взглядом; Зуда с содроганием увидел, что шея и грудь Лиды в синяках, что рубаха на ней вся изодрана; и жаль было дивчину до холода в сердце.
— Тикай, Лидка! — еще раз повторил дед Зуда. — Одягайся живее, скоро утро. Ну!
Она поняла наконец, соскочила на пол босыми ногами, стала хватать и натягивать на себя одежду, а Зуда ушел в пристрой; сердце его билось с надеждой — ну, хоть Лидке он поможет, хоть она вырвется из лап Колесникова. А завтра, глядишь, и он сам отправится к своей Матрене, падет ниц: прости, жена! Хочешь — милуй, а хочешь — казни…
Дед Зуда видел, как Лида, в пальто и наспех замотанном вокруг шеи платке, в валенках, тихонько вышла на крыльцо, скользнула за предусмотрительно отпертые им ворота, видел, как побежала она улицей хутора вниз, к мостку через Черную Калитву. Он заволновался, забыл сказать ей, что не надо идти по дороге, лучше напрямую, через снежный луг, но Лида и сама догадалась — сразу с мостка свернула на снежную белую целину.
Несколько минут спустя появилась во дворе бабка Евдокия — и откуда она взялась, ведь заперты теперь ворота, не иначе, через огород прибежала старая ведьма, задами! Она глянула на теплившееся огоньком оконце в пристрое, погрозила кулаком, и дед Зуда отпрянул к грубке: неужели видела, как он выпустил Лидку?
Выскочил во двор Филька — расхристанный со сна, взлохмаченный, на ходу всовывал руки в рукава полушубка, матерился. Бегом кинулся к сараю, вывел коня и без седла, бешеным наметом вылетел со двора, выдернул из ножен шашку.
— Господи, пощади! — шевелил блеклыми губами дед Зуда. — Жить ей да жить.
Стругов догнал Лиду на середине пути; маленькая беззащитная ее фигурка хорошо была видна на белом снежном лугу — полная круглая луна щедро заливала мертвенным светом всю округу. Филимон с угрожающим криком понесся к этой фигурке, прибавившей ходу, быстро удалявшейся — или это ему так казалось? — в сторону близких уже домов Старой Калитвы. Под ногами коня податливо хрустел снег, алчно взвизгивала в ночном морозном воздухе острая, любовно отточенная шашка.
— Дядько Филимо-о-он! Миленьки-и-ий!.. Не надо-о… Беременная я-а-а-а!.. — страшно, смертно кричала Лида, подняв ему навстречу руки, защищая ими лицо, пятясь в снегу, падая и поднимаясь вновь, а Стругов мордовал плохо слушающегося, отскакивающего от женщины коня, все выбирал момент для точного удара и наконец выбрал, хакнул с потягом, с наслаждением…
Спрыгнул потом с коня, потоптался, повздыхал — может, и не стоило девку рубить? Да что теперь!.. Вытер шашку о пальто Лиды, помочился и ускакал восвояси…
Над Терновкой кружит в небе аэроплан. За ним тянется над слободой белое облачко листовок…
