Человеком совестливым был Евсей Сисякин. Когда приходилось пускать в расход одного-двух краснюков, всегда он налагал на себя большое крестное знамение. А если выпадало то на пятницу — весь день не кушал скоромное. Сию деликатность заметил он за собой, еще будучи в отряде господина Бочкина, с которым приплыл на «Свири» из Владивостока. Бывало, разрядит по назначению обойму верной «драгунки» и слезу пустит, не сдержится. Товарищи успокаивают: «Брось ты за-ради христа убиваться, это ж враги царя и отечества!» Сожмет зубы Евсей, скажет себе: «Надо, брат, ничего тут не попишешь, линия твоя такая!» — и далее шагает с новой обоймой.
Через всю Сибирь прошагал, на Амур-реке задержался — недолго, пока сволочи япошки пятки не показали — и к северным землям. Эх, кабы не стервы желтопятые… Ведь как Спасск в оборону взяли, ягодка-малина, а не укрепрайон. Бронепоезда тебе, артдивизион пожалуйста, заслоны повсюду, в землю по самые уши вкопались — знай стреляй от души! Нет, не пошло. Офицеры глазом за кордон косят — в карманах-то бренчит золотишко, что у красных в Казани отбили. Пока по Сибири отступали, кто из бар — с купчишками дружбу свели; купчики им — портмоне, офицера им — защиту. Евсей знает, сам в карауле у магазина купца Чурина стоял. А всего навар получил — смирновской водки штоф да китайки штуку. Знал бы, что через море с голым задом к туземцам драпать доведется, он бы не опростоволосился.
У туземцев их снова потрепали. Да не просто потрепали — начисто вырубили. Кто виноват? Офицера, боле некому. Рядовой солдат что — ему приказали стрелять в большевиков или сочувствующих, он и палит с чистой совестью. А как иначе. Скотобоенку у отца в семнадцатом отняли, лавку вместе с лабазами в дым пустили — чего б не палить в них, голодранцев?
Нет, сначала все обстояло хорошо. Высадился отряд на берегу моря Охотского в поселении Ола. Конечно, совдеп в расход пустили без разговоров, как полагается. Кто по ошибке с ними увязался — тех сперва допросили, привезенный на судне батюшка им крест целовать поднес, потом уж и этих… В Оле расположили сотню на гарнизон, а сам господин есаул двинул морем в Гижигу. Евсею приказано было с гарнизоном находиться, он и видел собственными глазами дальнейшее озорство. Умный хозяин как делает: попужает народишко маленько для острастки, потом выдаст сухарей, чтоб с голоду не перемерли, и складывай себе в амбары хошь масло, хошь убоину, а по здешним землям — рыбу с пушниной. Так нет, понадобилось господину Трюхину самостийную управу объявить. Пил-пил самогон, а через неделю-другую созвал всех, кто на ногах держался, и кричит: «Желаю манифест народу объявить! Кто в грамоте силен — пиши!» Судили-рядили офицера, кому писать, — назначили Евсейку, как он из торгового сословия народу простому свой.
Корябал пером Евсей и головой крутил — незаметно, чтоб господам обиду не учинить. И свобода там на всякие слова, и музыкам в приходских школах обучать, и черт его батьку разберет чего. Писал Евсей — бумага все стерпит, — уморился, разложил на листках харчишек перекусить. Конечно, перво-наперво провозгласил заздравную господину Трюхину, чтоб не хворал. Офицера романсу спели, потом «Боже, царя храни» и отправились скопом на село «агитацию проводить» — баб, значит, гонять. В Оле не только туземцы обитали, но и русские из казацкого сословия. Ну, ежели чей муж кочевряжиться начинал, его сей момент в расход как красную заразу. А тут пароходом есаул Бочкин возвращается с полусотней — остальных в Гижиге гарнизоном расположил — и тоже с манифестом, тоже объявить приказывает. «Не желаю! — кричит Трюхин. — Я чином выше, мой манифест наибольший!» Отвечает ему есаул, не моргнув глазом, — правду сказать, крепкий духом был человек: «Хоть ты и генерал, а морда у тебя свинячья. Вяжи его ребята, и на шомпола!» Тут, конечно, стрельба случилась, душ эдак осьмнадцать отправились на небеса господа славить. Аккурат на святого Фалалея-огуречника вышло, господин Трюхин еще пошутить изволил — дескать, Фалалей-то Фалалей, а ты патронов не жалей!
Скрутили трюховцы бочкинцев и в трюм заперли, чтоб на другой день трибунал им провести как изменникам правому делу освобождения северных народов. Однако и Бочкин не лыком шит, не зря его партизаны приамурские боялись, суровой руки человек. Когда охрана уснула — перегрыз веревки, развязал своих, и вырезали они весь караул до единого. На шлюпку и в штаб: «Руки вверх!» За измену идее установления свободной северной республики постановили генерала Трюхина с помощниками к стенке. Заставил его есаул манифест сжевать, а Евсей приводил приговор в исполнение. Всплакнул, конечно, это уже когда к Гижиге плыли, но ребята успокоили: «Брось, — говорят, — не расстраивай внутренние нервы. У нас еще один генерал есть».
