По небу тихо шли легкие, как пух, облака, и луна то пряталась за них, то снова появлялась, танцевала на одном месте как заведенная. Призрак приблизился, остановился. Теперь можно было разглядеть и череп, и черные дыры глазниц. Не было сил даже бежать, ноги подгибались, а рука искала опору; он успел схватиться за покосившийся крест; крест глухо скрипнул и стал оседать под его тяжестью все ниже и ниже. Луна скрылась и снова выплыла из-за туч на небесный простор. И вдруг почудилось, сверкнуло искрой в смятенном сознании: закутанная в белый саван фигура — не мужская, а скорее женская, судя по стройности форм; было в ней что-то до боли знакомое, что-то уже однажды виденное: стан грациозно изогнут, а ножка кокетливо отставлена, как бы с целью соблазна. Да возможно ли? В это время призрак простыню откинул со всеми нарисованными на ней устрашающими атрибутами и шагнул навстречу, протягивая руки в радостном изумлении. Это был Алексей Гаврилович.
— Михаил Андреевич! Какая приятная неожиданность! В таком месте и в такой час. А я вас ждал, признаюсь, — продолжал, радостно суетясь. — Ну не здесь, не сейчас, а ждал вообще, в принципе, — добавил загадочно.
Личико его кукольное, с наведенными бровями и яркими устами было выдержано все в том же стиле и напоминало дамское. В то же время мертвенная бледность, казалось, пробивается сквозь поверхностный слой, а возможно, свет луны придавал коже такой оттенок. Терялось ощущение реальности, и Пискунов задыхался, стиснутый железными тисками абсурда. Вспомнилась поразившая тогда его в шахматном клубе сцена, когда во время разговора его знакомый впал в состояние неживое, но, как потом выяснилось, и не мертвое, а какое-то промежуточное что ли. И опять возник вопрос: человек ли он вообще? И не материализовался ли в этом облике его собственный страх, постоянно его преследующий? А иначе чем объяснить, что они то и дело сталкиваются, то здесь то там. В голове царил полный хаос.
А тот уже удерживал руку цепкими пальчиками, жарко стискивал, трещал без передышки.
— Зачем здесь, не спрашиваю. Как писатель, все хотите пережить и перечувствовать самолично. Помню-помню ваши объяснения на сей счет! — И, больно обняв за шею, зашептал в ухо: — А у меня для вас сюрприз! Сейчас будет возможность ознакомиться еще кое с чем. Однако бледны, дрожите. Да на вас лица нет! А где второй ботинок? Потеряли?
Пискунов и в самом деле являл собой зрелище жалкое. Зубы точно азбуку Морзе отстукивали, и он, спотыкаясь в словах, кое-как обрисовал всю картину: из могилы высунулись руки и затянули под землю, еле вырвался.
Можно было ожидать со стороны Алексея Гавриловича шуток по поводу суеверных страхов, тот, однако, серьезно отнесся к сообщению, потащил за собой. Было видно, что на местности хорошо ориентируется. Шепнул, пожимая руку, ободряюще:
— Ничего не бойтесь. Чувствуйте себя здесь, как дома! — И крикнул зычно: — Эй, кто там есть? На поверхность, живо!
В ту же минуту из черной дыры показалась лохматая, чубастая физиономия с вытаращенными и белыми от страха глазами. В сторону Пискунова полетел утраченный ботинок, который тот и водворил на место, попрыгав на одной ноге.
— Дежурный, ко мне! — командовал Алексей Гаврилович. — Почему беспорядок? Доложить оперативную обстановку!
Рядом, словно из-под земли, выросла еще одна фигура в виде призрака; под белым саваном очертания автомата. Последовал четкий рапорт, что в данном месте отдыхает после смены рядовой Голопятко, стрелок.
— Я приказал — на поверхность! — взвизгнул Алексей Гаврилович и топнул ножкой, впадая в начальственный гнев, но, казалось, чисто внешний, отрепетированный; не было нужды трепать себе нервы зря.
Здоровенный детина по фамилии Голопятко между тем уже стоял на краю могилы по стойке "смирно", вздрагивал, как от озноба; был он Алексея Гавриловича на две головы выше. А тот вытягивал к нему жесткое личико на длинной шее, было впечатление, что она из резины, и говорил, будто гвозди вбивал в дрожащие, как студень, расплывшиеся мордасы:
— Рядовой Голопятко! Вы совершили тяжкое служебное преступление, безответственно схватили за ногу гражданское лицо и присвоили себе чужой ботинок! Тем самым не только грубо нарушили Устав, не только опозорили честь и достоинство, но и — что там еще? Какие статьи?
— Можно так сформулировать: мародерство на кладбище с целью личного обогащения, — подсказал дежурный. — Кроме того, рассекретил особо важный объект! Измена Родине.
С каждым пунктом обвинения Голопятко все сильнее колыхался пузом, все выше задирал подбородок, ел глазами Алексея Гавриловича. А тот размеренно чеканил слова сквозь вытянутые в ниточку губы — звук получался особенно устрашающий:
— По совокупности преступлений, направленных на подрыв авторитета, а также экономической мощи и прочее и прочее, приказываю: рядового Голопятко на этом самом месте — расстрелять! Семью репрессировать. Всех родственников и знакомых выслать.
— Выслать — куда? — осведомился дежурный.
— За пределы досягаемости. Чем дальше, тем лучше. А можно и вообще…
— Слушаюсь!
