С трудом поднялся, все болело. Низкий потолок, кирпичные стены… Назад пути нет. Прихрамывая, охая, кряхтя, тащился подземным ходом, который вел неизвестно куда, ничего не разглядишь, что впереди, темнота одна. А конца и не видно. Теперь шел руки вперед, на ощупь, экономил спички. И вскрикнул от неожиданности, наткнувшись на стену: здесь был крутой поворот. Посветил — что-то похожее на дверь, но ни ручек, ни запоров. Может, и тут у них такая же механика? Смекалка не подвела. Через минуту Захаркин стоял в тесной келье со сводчатым потолком. На стенах висели иконы в золотых и серебряных окладах, лики святых выплескивались из мрака при свете спички. Вдоль стен — обитые железом сундуки. Эх, мать честная! Богатство-то какое! Стоял, смотрел завороженно, пока догоревший огонек больно не ущипнул за палец. Сокровища монастыря, они и есть! Вот так чудо! Знал, слышал, что был здесь монастырь когда-то. Но окончательно поверил в свое счастье, когда обнаружил целый ящик свечей. Толстые, из чистого воска. Да, тут есть чем поживиться! На всю жизнь хватит. Вздрагивая от возбуждения, зажигал одну за другой, пока не запылало все вокруг, не засверкало десятками огней. И сразу запахло знакомым церковным запахом — из детства память его донесла: мать брала его с собой по праздникам помолиться Богу. Лики святых великомучеников смотрели на Захаркина с высоты стен с молчаливой суровостью во взглядах, неуютно как-то и страшновато становилось от этих вездесущих глаз: куда ни повернись, везде они. Боязливо озирался. Ишь, сколько намалевали всего! Богородица с младенцем. А это, наверно, Николай-угодник. Дальше незнакомые, незнаемые шли. А страх, неизвестно откуда взявшийся, все накатывал, все накатывал.
Но Захаркин знал твердо, еще со школьной скамьи усвоил: Бога нет. И, раздирая горло, он крикнул, что было сил:
— Бога нет!
Из глубины подземелья слабое эхо ответило:
— Нет, нет…
Теперь он действовал с мрачным ожесточением, не мешкая. Подвернувшимся под руку тяжелым металлическим предметом — и не сразу сообразил, что это был крест, — взламывал сундуки, выбрасывал на пол охапками какое-то тряпье и прочую утварь, назначения которой не знал, но понимал: все не то. Рылся в сундуках, обшаривал, искал, пока рука его не наткнулась на деревянную шкатулку с затейливой резьбой. Вытащил и вскрикнул: ого! Маленькая, а тяжелая. Вот оно! Не было терпенья с замком возиться. Грохнул сверху об пол. Отлетела крышка, покатились золотые монеты. Сидя на корточках, Захаркин созерцал сокровища. Потом стал ползать по полу, собирать, пересчитывать, сбился со счета. Стало жарко от свечей, с лица струями катился пот, не успевал вытирать. А между тем, руша все надежды и планы, поднималось противотоком из глубины что-то совсем другое. Не было радости. Встал. Окинул хмурым взглядом дело рук своих. Все так же с мудрой отрешенностью от всего земного, суетного взирали на него лики святых — точно смотрели из вечности. Так вот какой он человек, Захаркин. Церковный вор! Недавно еще и не задумывался над своей жизнью — куда шла, туда и шла. А с некоторых пор все сильнее томила потребность быть лучше, возвыситься над самим собой. Подвиг что ли какой совершить? Вот и совершил. Забастовку объявил, Исаака Борисовича чуть до инфаркта не Довел, вытрезвитель поджег, а теперь вот на церковное добро позарился.
Захаркин упал на колени перед образами. Слова, которых и знать не знал до сих пор, сами собой выплескивались из глубины, из далекой памяти, слетали с губ:
— Господи, прости меня, прости! — бормотал в исступлении. — За то прости, что не верю в тебя и ни во что не верю! И для чего живу, тоже не знаю. Грешен я, Господи! Думал, поживу как человек, жениться хотел, детишками обзавестись… А бабе что надо? Известное дело. Гони монету! Потому и забастовал, не хватает мне на удовлетворение… — Захаркин заплакал, вытирая рукавом нос. Потому ли плакал, что не дано ему было воспользоваться богатством, что-то всколыхнулось в душе, то ли по другой какой причине сожалел о жизни своей непутевой, только с каждым словом все больше верилось, что будет его голос услышан.
— Господи, благослови и помилуй раба грешного Леонида, тварь низкую земную, помоги выбраться из этой ловушки, не дай погибнуть во цвете лет… Знаю, что виноват, Господи, и каюсь коленопреклоненно… Исааку Борисовичу неприятности… опять же родной коллектив… премия накрылась из-за меня… Потому как душа горит… — Все бормотал, бормотал, а в перерывах крестился, как умел, поклоны бил, стукался лбом о крышку сундука. — Господи, отпусти мне грехи мои! Век буду молиться, милость твою божественную прославлять!
Излил в жарких словах все, что накопилось, и успокоился понемногу. Благостное состояние охватило душу. Радостно умиротворенный, стал аккуратно все раскладывать по местам, как было. Вот и совершил подвиг, сам себя победил. Выходит, что так! От смертельной усталости прилег на тряпье и задремал. И тут в тишине прозвучал ясный голос, не ушами, а нутром своим его услышал:
