Он мечтал: вырвет из сердца занозу — и утихнет боль. Воспоминания о тех, кого уж нет с нами больше, — лишь след на воде. И все-таки он гнал прочь эти мысли, пытался оправдать себя в собственных глазах, чтобы не выглядеть злодеем, а всего лишь выполнившим научный долг, если вдруг… Тщетно он пытался найти способ, чтобы облегчить страдания. Муки отвергнутой любви были хуже смерти.
А между тем начало эксперимента было успешным. Загадочный эпизод в магазине взбудоражил весь город. Но затем цепная реакция забуксовала: где-то вовремя поставили надежный заслон. Возможно, потребуется его новое вмешательство, чтобы оживить процесс. Пока что он ждал, надеялся, и все ближе и ближе был предел. Герт был готов к тому, чтобы дать команду роботу перевести биологическое время Уиллы на свою шкалу. О том, как произойдет аннигиляция, он старался не думать. Но станет ли легче? Его терзали сомнения.
Жестом не здравого смысла, а скорее отчаяния было его решение выступить перед всеми открыто — жалкая попытка обмануть свою тоску, явившись в своем истинном облике. В этом поступке не было и капли сочувствия к невинно пострадавшему по его вине так называемому диверсанту (глупость какая-то!). Было отчасти уязвленное самолюбие и досада — его величайшее открытие превратили в нелепый фарс, вполне в духе этого безумного времени. Он знал, что придется. нести ответственность по здешним законам, как в свое время и предсказывала Уилла, и сознательно шел на это.
Тюрьма его не страшила. У него было достаточно психической энергии, чтобы покинуть ее в любой момент, если надо. За ходом эксперимента можно следить и оттуда в конце концов. Но прежде следует дать новый импульс эксперименту, запустить новый виток.
Самое страшное — это был холод в душе. Герт, думая, неустанно вышагивал в простенке своей комнатушки, которую снимал, — два шага вперед, два шага назад. Что ж, каким бы суровым ни был приговор, это лучше, чем без конца погружаться в пучину адских страданий.
Семечкина арестовали в тот момент, когда прокурор находился в отпуске. За это время автобазу обследовала весьма авторитетная финансовая комиссия — Евлампий Кузьмич сдержал свое обещание, будучи уверен, что это будет, конечно же, пустой номер. Так и случилось: все документы были в идеальном порядке, а работу бухгалтерии в целом можно было рекомендовать кому угодно как пример для подражания.
Семечкин постепенно во всем разобрался. Он был вовсе не глуп и вскоре понял, что никакого помешательства у него не было, а произошло некое затмение ума. Своими пылкими речами Пеструшкин затронул в нем самые тонкие струны, и взыграла душа. Отсюда и поступки, необъяснимые с точки зрения здравого смысла.
И когда под конвоем его привели к старшему следователю Кубышкину, когда предъявили обвинение в подрывной деятельности как иностранному агенту, руководителю диверсионной группы, Семечкин, очнувшись после глубокого обморока, знал совершенно точно: он погиб. Поэтому каверзные вопросы следователя он слушал рассеянно, во всем признался и подписал протокол допроса, даже не читая, чем Кубышкина слегка растрогал: тот полагал, что придется как следует поработать, заготовил несколько приемчиков, чтобы подследственный раскололся, и даже на всякий случай припрятал в шкафу деревянную колотушку.
Лукавый прокурор, однако, по возвращении из отпуска попросил положить дело ему на стол. И это когда уже было объявлено, что никакого вируса нет, никакой эпидемии не предвидится, а раскрыта глубоко законспирированная вражеская агентура.
— Бдительность и еще раз бдительность! — в нервном запале выкрикивал Кубышкин, вскакивая, садясь и бросая ненавидящие взгляды на круглую, благодушную физиономию прокурора. Тот в это время перелистывал страницы дела просто так, для вида, не вникая в содержание.
— Враг повсюду, но на этот раз он просчитался! Мы готовы дать отпор любой агрессии, в какой бы форме она ни предпринималась! Как видите, мое профессиональное чутье меня не подвело! И лично я сам… — Старший следователь на секунду остановился, чтобы набрать в легкие воздуха, его худое землистое лицо покрылось румянцем, глаза сверкали. Наконец-то к нему пришла удача, а впереди стремительная карьера, о чем он раньше мог только мечтать. И он уже думал о том, как с высоты своего будущего положения нанесет сокрушительный удар всем, кто стоял на его пути, кого он ненавидел и перед кем вынужден был пресмыкаться и подхалимничать. Сильнее же всех других он ненавидел прокурора, за его идеализм и наивную веру в силу закона. До сих пор Кубышкин старательно прятал свое лицо, боясь выдать себя. Нужно было маскироваться и выжидать. И вот его звездный час пробил!
Прокурор слушал не перебивая, прикрыв глаза; трудно было судить, о чем он думает, лишь пальцы едва заметно барабанили по столу и густые брови сошлись на переносице.
