Он заговорил ровным, каким-то бесцветным голосом, так что со стороны могло показаться, что предмет разговора его не слишком интересует. На самом же деле это был признак того, что он вот-вот готов сорваться. Волноваться же ему было совершенно нельзя из-за больного сердца.
Валентина, сидевшая в приемной и краем уха слышавшая не столько то, что говорилось, сколько то, как говорилось, вовремя уловила опасную интонацию, налила в стакан чай, положила два кусочка сахара, обычную норму, и вошла в кабинет, говоря:
— Евлампий Кузьмич, вы просили…
— Спасибо, Валя!
Прокурор, человек уже пожилой, тучный, рыхлый, был известный водохлеб. Потреблять большое количество жидкости ему было категорически противопоказано, но отказаться от привычного удовольствия, так же, как иному курящему от сигареты, было выше его сил. Ритуал чаепития, видимо, немного успокоил прокурора, лицо его разгладилось и даже как будто немного подобрело.
— Если я вас правильно понял, теперь дело за малым: задержать всех остальных диверсантов и предать их суду по всей строгости закона, доказав тем самым, что мы тут не зря хлеб едим.
— Вы меня правильно поняли, — сухо ответил старший следователь. — Как следует из протокола допроса, резидент получил специальную инструкцию, особо секретную, и несколько ампул с жидкостью, которую он и разбрызгал. Допустим, химический состав жидкости и ее назначение были ему неизвестны…
— Я даже не спрашиваю, как вы добились, что этот ваш диверсант. Семечкин, бухгалтер из десятой автобазы, подписал протокол, — заметил прокурор. — Видно невооруженным глазом, что все это липа от начала и до конца. — Оскорбительным движением он отодвинул дело, уже аккуратно переплетенное в папку. — И почему этим занимается прокуратура? Наша обязанность — уголовников судить.
— Вопрос согласован! — взвизгнул старший следователь. — Сверху была дана команда! Город в панике. Мы были обязаны успокоить!
— Прекрасно, — сказал прокурор, отхлебывая из блюдечка чай. — А как быть с моральной стороной дела? Не будем играть в жмурки. Ведь вы возводите тягчайшее обвинение на невиновного.
— Чепуха! — грубо перебил Кубышкин. Что-то с ним сегодня такое творилось, вот не мог сдержаться и все, а может быть, нужным не считал. — Нечего жонглировать понятиями, которым копейка цена! Виновный, невиновный! Если для пользы дела нужно расстрелять одного или даже нескольких… Десять, двадцать, тысячу… Что в конце концов важнее? — Руками, дрожащими от сдерживаемой ярости, Кубышкин взял со стола дело о диверсантах и спрятал его в портфель. Сел, закинув ногу за ногу. — Если хотите знать мое мнение… Все люди — потенциальные преступники! В том числе и мы с вами. Да, да! Хоть вы и считаете себя непогрешимым. — Он язвительно рассмеялся. — Если большинство все же ведет честный образ жизни, то либо потому, что украсть нечего, либо из-за боязни разоблачения. Страх! Страх — вот что сдерживает так называемого честного человека! — Кубышкин, обычно прятавший глаза, чтобы не прочитали его мыслей, на этот раз посмотрел прямо в лицо прокурору, он чувствовал за спиной крылья. — Представьте себе парадоксальную ситуацию, уважаемый Евлампий Кузьмич. Вы один в государственном банке, все сейфы раскрыты, и ни одного свидетеля… Полная безнаказанность! Что же вы делаете, дорогой коллега? Хватаете телефонную трубку и звоните в милицию: срочно пришлите охрану? Черта с два!
— Ну-ну, любопытно. — Прокурор откинулся на стуле и взирал на старшего следователя из-под очков как на маленькое, но зловредное насекомое.
— Нет, уважаемый! Телефонная трубка на месте. Вы хватаете деньги, деньги! Одну пачку, вторую, третью. Набиваете полные карманы, суете за пазуху — ведь никто не видит, никто не осудит! А сейфы не опустошены даже наполовину. Нужен мешок! И побольше. Тогда вы начинаете судорожно метаться по комнатам в поисках подходящей тары. Наконец находите… И вот мешок полон до краев, пудовая тяжесть сгибает вас в три погибели, только бы не отказало сердце… Но что это, неужели чудо случилось? Ваше больное сердце, печень, радикулит — все забыто, все молчит… И совесть, ваша хваленая совесть тоже молчит, ибо что такое совесть, как не укоренившаяся привычка зависеть от мнения толпы? Или, если хотите, притворство, вошедшее в привычку! А здесь вы один, и вам нет нужды ни перед кем притворяться, изображать добродетель. Никто не видит, никто не осудит! Пот градом стекает с лица, но вы ликуете, каждый мускул трепещет от неудержимой радости — ведь та тяжесть, что давит на ваши плечи, — это сладкая тяжесть свободы. В бумажных купюрах заключены неограниченные возможности. Не нужно больше с утра до вечера корпеть в прокуренном кабинете, выслушивать нудные доклады своих подопечных и листать дела, от которых тошнит, как от рвотного. Вместо всего этого в один прекрасный день можно сесть на раннюю электричку, и где-нибудь на берегу тихой бухты, с удочкой в руках… Не это ли ваш идеал? И ради него вы совершите преступление с такой же легкостью, с какой покараете за него других. Соблюдено должно быть одно лишь условие — безнаказанность!
