— Какая душная ночь, — вздохнула Уилла. — Нечем дышать. Этой ночью что-то должно случиться, наверно, поэтому. — Уилла рассмеялась, отгоняя печальные мысли. — Радость и грусть — родные сестры, но лучше радоваться, чем грустить, не так ли? Нет, я не умру в обычном понимании. Просто исчезну, перестану существовать как физическое тело. Аннигилирую. Ведь меня еще нет в этом времени. Ты не увидишь меня мертвую.
Она легла грудью на подоконник как-то немного даже по-детски и некоторое время всматривалась в темноту. Потом повернулась и продолжала рассказывать:
— Он многое от меня скрывал и лишь теперь до конца сбросил маску. Извини, я возвращаюсь все к тому же. То, что может произойти, трудно постичь умом. Герт теоретик и хочет проверить свою теорию на практике. Ради этого он готов пожертвовать даже своей жизнью. И моей тоже, разумеется. В случае удачи катастрофа разразится не только в этом времени, весь последующий исторический период окажется ввергнутым в хаос. И вот тогда я подумала… У меня возник план. Может быть, это покажется наивным… Герт почему-то возненавидел Захаркина, считает его полным моральным ничтожеством, словом, одним из тех… И постоянно твердит, что при первой же возможности… Он раздражен, ревнив. Какая глупость! Я принимаю участие в судьбе Захаркина совсем по другой причине. Он не источник зла, а только жертва, обстоятельства вытолкнули его на обочину жизни, как и многих других. Я пыталась разбудить в нем человеческое достоинство, снять ожесточение и ненависть, посылая импульсы доброты. И если мне это удалось… Я почему-то даже волнуюсь, наверно, потому, что не уверена… Ты уже догадался?
— Он хочет превратить его в минигопса?
— Да. Но трудность не только в том, чтобы уговорить Захаркина. Надо предвидеть результат. А вдруг… Это можешь сделать только ты. Я полагаюсь лишь на интуицию, а этого мало.
Пискунов был озадачен и смущен. Как ей объяснить?
— Милая У, ты говоришь загадками. То немногое, что я узнал, почти не оставляет надежды. Возможно, этого человека уже нет в живых.
Тут только он вспомнил, ведь затем, собственно, и пришел — сказать, предупредить. И поведал про ночной звонок, добавив, что какие бы удивительные совпадения ни обнаруживались между фактами жизни и его творческими озарениями, здесь случай совсем другой, и едва ли он способен…
— Я сам во всем виноват! — вскричал Пискунов. — Надругался над самым святым, что у меня было, и теперь наказан! С той минуты, когда человек осознал, что он избранник, он уже не принадлежит себе одному, он принадлежит всем людям!
— Милый, что тебя мучает? Откройся мне! Я знаю, мужчина часто стыдится признаться женщине в своих слабостях или ошибках. Мне с самой первой минуты показалось…
Михаил уронил голову на руки, будто удерживал огромную тяжесть, но тотчас поднял лицо.
— Открыться тебе? Чтобы ты презирала меня, как я себя сам? Я искуплю свой позор! Еще не знаю как, но обещаю. Прости, я не должен был всего этого говорить. Но чем же я могу помочь?
После минуты раздумий Уилла сказала:
— И все-таки я сделаю попытку! Он не должен погибнуть, не должен! Не могу и не хочу верить… Герта нельзя переубедить словами, он слушает только себя. Нужно хотя бы поколебать веру в правильность формулы зла, заронить сомнение. Словом, я должна доказать. И вот когда он это поймет и сам увидит…
— А если окажется прав он, — возразил Пискунов, — и Захаркин действительно… Что тогда?
Уилла вдруг вся напряглась и долго молча прислушивалась.
— Я чувствую, они где-то поблизости! Они возвращаются. Жестокий эксперимент, я знаю. Но это мой единственный шанс. И последний.
На лестничной площадке послышались тяжелые шаги робота, и в это время Пискунов заметил лежащую посреди комнаты пуговицу — зловещая эта улика слегка поблескивала. Быстрый бросок — и он спрятал пуговицу в карман, перехватив благодарную улыбку Уиллы.
Дверь открылась, это были они. Но теперь эти двое находились достаточно далеко друг от друга, чтобы дать пищу для подозрений. Герт с едва заметным удивлением вскинул брови.
— О, ночной гость! Я уже узнал вас, рад познакомиться.
И без малейшей неприязни философ протянул для приветствия руку. Лишь легкий интерес мелькнул в глазах, он умел скрывать свои чувства: молод, хорош собой, а на прозрачном лице тень душевных страданий, укрощенных порывов, под глазами тени утомленности. Конечно же, Уилла влюблена в него. Так вот каков он, этот голубоглазый мальчик!
— Герт, мы уходим! — сказала Уилла. — В опасности жизнь Захаркина. Руо пойдет с нами, он мне нужен. И не надо ничего объяснять! Я уже догадалась, ты опять обманул меня.
— Надеюсь, ты уходишь не совсем? — Лицо пришельца дрогнуло, гримаса боли исказила его на миг. — Пойми, я не мог иначе! Прости меня, если можешь… Прости, моя мышка! — Нежность осветила его суровые черты.
Уилла холодно пожала плечами. А Пискунов, чтобы не мешать разговору, тактично прошел вперед и стал спускаться по лестнице.
Некоторое время спустя странная троица двинулась по пустынной ночной улице, высматривая такси.
