В этот момент Митя понял, понял с той уверенностью, которая существует по ту сторону возможности любых сомнений, что все это настоящее. Настоящая Даша, с ее тонкими чертами, растерянным взглядом и отброшенными за спину распущенными волосами. Настоящее то, что она говорит; настоящие и та нежность, с которой он уже не мог справиться, и то влечение, ощущение от которого он давно уже успел забыть. Митя вспомнил свои недавние мысли и почувствовал себя редкостной, исключительной мразью. Если бы ему сейчас попался Киреев, он бы, наверное, продолжал его бить даже лежащим; в первый раз в жизни ударил бы упавшего человека. Но еще больше ему хотелось бить самого себя. Митя представил, как весеннее солнце отражается в чуть растерянных Дашиных глазах, на ее светлой коже, но почему-то испугался на нее даже взглянуть.
– Да, конечно, – ответил он, чуть помедлив. – Но, мне кажется, я бы ничего такого не подумал.
– Точно? – спросила Даша и неожиданно для него и, наверное, для себя тоже его поцеловала. – Мы уже почти пришли. Четвертый подъезд, девятый этаж.
Синее небо падало на него каким-то невероятным, неестественным, давно забытым сиянием, оставленным в прошлом, во времени, не просто ушедшем, но как бы исчезнувшем, ставшем небывшим, растворившемся в несуществовании, утратившем основы не только своей вещности, но и самой возможности своего бытия. На секунду Мите показалось, что он вступил в момент – конечно же нет, не счастья, но скорее забвения всего того, что было, но не должно было быть, всего того, чего так и не было, хотя несомненно могло и должно было быть, и даже всего того, чего не было и никогда не могло быть. Асфальт был потрескавшимся и влажным, а около дома на ветру шелестели тополя. Митя был уверен, что никогда здесь не был, и все же каким-то невероятным и необъяснимым образом происходящее снова и снова поднимало со дна души то ли воспоминания, то ли мысли, в той же мере неуловимые и неопределенные, в какой мере и давние. Ему показалось, что он чувствует, чувствует скорее физически, чем мысленно, движения души столь глубинные, что он не знал ни как их назвать, ни чем их объяснить. Он подумал, что именно в такие моменты, наверное, и должно «захватывать дыхание», хотя как раз этого с ним не происходило.
– Еще у меня есть собака, – добавила Даша, когда они поднимались на лифте. – Он очень добрый и славный, только совсем старый. Он будет на тебя лаять, потому что не любит людей. Бабушка учила его, что люди плохие и их надо бояться; она и меня так учила. Но ты его не бойся. Ему даже ходить тяжело.
– Я тоже не очень люблю людей, – ответил Митя, подумав. – Хотя когда-то было иначе.
Они вошли в квартиру. Внутри все действительно было заставлено; было видно, что в двух комнатах того, что двадцать пять лет назад, наверное, считалось «новостройкой», оказалось сосредоточено содержимое квартиры значительно большей. В прихожей, почти как на даче, висели дождевики, старые куртки, давно вышедшая из моды шуба. В обеих комнатах шкафы стояли не только вдоль, но и совсем уж странным образом поперек; между ними были втиснуты какие-то комоды, кресла, валялись стопки книг. Собственно, сама Даша жила на небольшом пустом пространстве, выгороженном из всего этого хаоса, или даже скорее не выгороженном, а расчищенном, как взрывом. Здесь стояла ее кровать, сейчас застеленная столь прилежно и аккуратно, что становилось понятно, что борьба с ней была для Даши занятием едва ли не новым или, по крайней мере, основательно забытым, и еще один комод, впрочем почти полностью закрытый лежащей одеждой и всевозможными предметами уже из недавнего времени: дисками, книгами с яркими глянцевыми обложками, дешевыми игрушками. Напротив кровати стоял телевизор. Подумав, что по неизвестным ему названиям фильмов он все равно ничего не поймет, Митя начал изучать книги.
Почти все они были невероятно знакомыми; рассматривая корешок за корешком, он узнавал каждый из них, как если бы их уже несуществующая домашняя библиотека, раздаренная знакомым и распроданная за гроши, каким-то чудесным образом вновь сама собралась в этом полуразрушенном доме. Митя вспомнил, как когда-то, теперь уже очень давно, он приехал к Поле на «Аэропорт», от неловкости начал изучать корешки и подумал, что как хорошо, что во всех интеллигентных домах почти одни и те же книги. «У всех нас были одинаковые книги, – подумал он, возвращаясь в мгновение счастья, и с легким удивлением продолжил: – А она, судя по всему, из очень интеллигентного дома. Хотя и антисемитского», – с грустью добавил он, вспомнив ее рассказы. И все же во всем этом было нечто неуловимо пугающее. Еще через секунду Митя обнаружил, что растерян не только он, но и Даша.
– Это очень странно, – взволнованно сказала она. – Почему он не лает? Только как-то странно сопит. Может быть, он болен? Пойду проведаю. Ему уже тяжело ходить.