– Признайтесь, Отшельник, что вы пощадили Софи, и она ушла отсюда здоровой и даже бодрой.
– Ушла, – кивнул художник, не отрываясь от своего творения.
– И где она может быть теперь?
– В вашем отсеке. Ефрейтор провел ее туда.
– Почему не вы?
– Я рисую.
– Убедительный ответ, – признал Штубер.
– Это правда, что вы постараетесь переправить меня в свой замок, где я смогу рисовать и заниматься скульптурой?
– Мне давно хотелось предложить вам это, Орест. Но теперь можно считать, что особых преград не существует. Только что я побеседовал об этом со Скорцени и с комендантом. Возражений не последовало. Теперь следует подготовить соответствующее удостоверение личности. Но… Если вы решитесь бежать из замка, то Софи сразу же расстреляют. Вас поймают и тоже казнят. Или же подбросят СМЕРШу информацию о том, что вы – агент германской разведки и в лагере предавали своих товарищей.
– Я не стану убегать, – хрипло проговорил Орест. – Я рисовать хочу.
– Благоразумно. До конца войны не так уж и много осталось, поэтому главное сейчас – выжить, а потом уже будем думать о том, как вам проведать свой дом.
– Мой дом там, где мне хорошо работается.
Штубер приблизился к «полотну» Ореста и внимательно присмотрелся. Сюжет картины его потряс: крестьянин стоял на краю поля, сплошь «колосящегося» могильными крестами, и размашисто косил их…
– Много у вас найдется подобных сюжетов, мастер Орест?
– Найдется. Сюжетов много, бумаги мало. Потом я буду рисовать их на больших холстах.
Он сдвинул с места одну из больших гранитных заготовок, под которой открылся тайник с рисунками. Как оказалось, для набросков своих Отшельник использовал все, что попадется под руку: тетрадные листы, обрывки газет, даже сигаретные пачки.
– Главное для вас – запечатлеть новый замысел, пока он не потерял своих очертаний, так я понимаю?
– Я уже потерял великое множество замыслов, – мрачно признал Отшельник. – Времени нет, бумаги нет.
– Почему же вы не попросили у меня, ну, хотя бы бумаги, цветных карандашей? – спросил штурмбанфюрер, рассматривая рисунки. На каждом из них действительно был запечатлен какой-то необычный сюжет, большинство из которых напоминали кошмарные видения.
– Вы приказали вырезать «Распятия» и я вырезал.
– Но я не знал, что вам являются такие видения. Очевидно, вас сдерживало что-то другое. Рассчитывали взять все это с собой в побег?
– Вряд ли отсюда удалось бы бежать. Просто рисовал. Не мог не рисовать.
– Так почему не обратились?
– Вы ведь эсэсовец.
– Да, эсэсовец.
– Значит, фашист. Такой не поможет.
– Но ведь до сих пор только я и спасал вас. И потом, почему бы вам не вспомнить, что я дворянин из древнего рода и офицер?
– Мастера вы боялись потерять, который бы умел создавать «Распятия». Потому и спасали.
– Тоже верно: боялся, – безинтонационно как-то признал Штубер. – Давай договоримся: разбираться, кто был эсэсовцем и фашистом, а кто, наоборот, коммунистом и энкаведистом; и кто больше повинен в этой войне и в репрессиях против собственного народа – коммунисты или фашисты, будем после войны. Да и разбираться, по всей вероятности, будут без нас. Я же могу лишь обещать, что отныне у вас будет много бумаги, много холстов и много красок. И мой вам совет: больше и чаще прислушивайтесь не к ненависти своей, а к таланту.
Несколько штрихов Орест нанес на бумагу в полном молчании, но чувствовалось, что он занервничал и рисунок «не идет».
– «Распятия» мои тоже отсюда увезут? – спросил он, видя, что Штубер удаляется.
– Вы хотели бы, чтобы их оставили здесь?
– Кому они нужны будут в брошенных подземельях? А там, на земле, хоть кто-то да помолится на них.
– Один из флигелей родового замка «Штубербург» мы превратим в «Музей мастера Ореста». Если вы попытаетесь разнообразить свои скульптуры, в частности, фигуры Христа, от ворот замка до двери музея будет вести Аллея Распятий. Фотографии которой обойдут все ведущие газеты мира.
– Правда, там будет указано, что значительная часть этих скульптур была изготовлена в подземельях «Регенвурмлагеря», в мастерской «СС-Франконии», где скульптор пребывал в роли военнопленного.
– А почему вы решили, что это умалит их достоинство? Уверен, что именно это обстоятельство создаст Аллее Распятий особый шарм, подогреет интерес и к личности автора, и к его творениям.
Софи спала в его постели сном праведницы. Раздетая, с оголенной грудью, она лежала под солдатским одеялом, разметав руки и призывно как-то подогнув ноги. На фотографии она могла бы напоминать спортсменку, запечатленную в момент взлета над ямой по прыжкам в длину.
