Она права, думаю я. Он точно козел. В его сознании девушки «Электры» уже сделали свой выбор. Уполномочили свои тела делать что угодно с кем угодно. Но мы же все знаем, что это чушь, которая просто дает возможность этим ублюдкам чувствовать себя комфортнее. Тем самым ублюдкам, которые заводятся от молодых и доступных тел, а своим женам говорят, что будут дома поздно — работа, подлая, совсем замотала, — и просят не ждать их. Разве они задумываются о том, что каждая из этих девушек — чья-то дочь? Никто здесь не желает об этом знать. Это безвкусица. Вульгарщина. Реальность вызывает у меня гнев. И мне сразу становится немного грустно. Если бы этот клуб попробовал меня на вкус, он тут же выплюнул бы меня.
Неожиданно Элла подпрыгивает.
— Эй! — кричит она и машет рукой двум девушкам в обтягивающих джинсах. Обе кичатся своей обнаженной плотью — загорелой до коричневы кокосового ореха, — как будто готовятся к съемкам поп-клипа. Оглядывая девушек, я мгновенно ставлю себя на четвертое место в нашей будущей девичьей поп-группе, как всегда, уступая первенство в грудастости. Я быстро завожу руку за спину и стягиваю заднюю часть бюстгальтера вниз, а затем укорачиваю бретельки в надежде, что в подтянутом состоянии моя грудь будет выглядеть более дерзко.
— Они работают в «Джин&Ко», — шепчет Элла, пока девушки быстро идут к нам.
— Привет, Элла, — говорит та, что покрасивее, и чмокает Эллу в щеку. — Что ты здесь делаешь?
Другая поворачивается ко мне и тоже чмокает меня в щеку, хотя мы с ней не знакомы.
— У меня встреча с хозяином.
— С Навидом?
— Ты его знаешь?
— Да, мы знакомы, — хором отвечают обе и чванливо выпячивают груди, будто это нос фрегата. Подозреваю, они тем самым хотят произвести впечатление на Навида. — Мы работаем здесь с прошлой недели. Больше никаких джинсов. Слава богу.
Девицы смеются.
— Круто, — говорит Элла.
— А кто мне скажет, где тут туалет? — вмешиваюсь я.
— Там, — указывает та, что покрасивее. — За двойной дверью.
Я отклеиваюсь от Эллы с намерением набить в свой крохотный бюстгальтер носовых платков.
Когда я возвращаюсь, возле Эллы вместо девушек стоят мужчина, высокий и атлетического сложения, и пожилая женщина, невысокая и суровая.
Я занимаю свое место подле Эллы.
— Я Кесси, — представляется женщина, пожимая мне руку.
Таких мадам — деловых, в возрасте за пятьдесят, в строгом костюме и с безжалостной улыбкой — всегда можно найти там, где мужчины считают приемлемым покупать секс. Кесси протягивает мне напиток, загибая о стакан розовую соломинку. Она окидывает меня острым как бритва взглядом невыразительных глаз.
— Спасибо, — говорю я, по неловкой позе Эллы чувствуя, что она напряжена. На ее губах застыла фальшивая улыбка, руки скрещены на груди.
Наконец ко мне поворачивается мужчина. Между его губ болтается зубочистка.
— Я Навид, — улыбается он.
Моя первая реакция — паника. Опираясь на спинку барного стула, на котором сидит Элла, он осматривает меня с ног до головы. У него влажные глаза животного. Он одет в темно-синий кашемировый пуловер и белоснежную сорочку, на ногах мокасины «Тодз». Он смотрит на меня, перекидывая зубочистку туда-сюда. Мимо нас проскальзывают те две девицы. Он замечает их, но все же пытается сохранить сосредоточенность. В конечном итоге он опять поворачивается к Элле.
— Я рад, что ты хочешь присоединиться к нам, — медленно, мягким голосом говорит он. Его глаза — как ямы с чернилами. — Ты отлично впишешься в коллектив. Правда, Кесси?
Кесси кивает.
«Фу», — говорит Стая.
Элла опускает руки между ног и наклоняется к нему, словно наэлектризованная его вниманием. Раздуваясь от его похвалы. На мгновение я представляю знакомых мне девушек, которые живут в моем районе чуть западнее меня. В них постоянно тлела надежда, что кто-нибудь из парней постарше — или их отцы — обратят на них внимание. Что кто-нибудь освободит их от жизни, в которой они никогда не чувствовали себя хорошо. В которой их редко ласкали или обнимали.
Кесси смотрит на Эллу, как на призовую корову. Когда она тянется за орешками к миске на барной стойке, с ее правой руки коварно подмигивает бриллиант. Она забрасывает орешки глубоко в глотку, потом опять наклоняется вперед, и нефритовые бусины браслета с громким клацаньем ударяются о стойку. Отвисшая кожа на ее предплечье похожа на брюхо стерилизованной кошки.
— Мы платим два пятьдесят за ночь, — говорит Кесси, — еще есть чаевые.
— Сколько? — спрашивает Элла.
— По-разному.
— От чего это зависит?
— От того, как сильно ты им нравишься, — говорит Навид. — Много ли улыбаешься.
Элла улыбается.
— Здорово! — Она ликует, и все трое смеются.
Я, аутсайдер, краем глаза замечаю Шона: он сейчас стоит за барной стойкой.
— Сейчас вернусь, — говорю я.
— Конечно, — говорит Навид, — можешь не спешить.
«Естественно, могу, — мысленно говорю я. — Ведь тебя интересую совсем не я».
Шон видит, что я иду к нему.
— Привет, — говорит он, подмигивая.
— Привет. — Я улыбаюсь ему.
