— Меня взяли! — восклицает она. — Позвонил Джек и предложил мне работу. Сказал, что ему понравилось мое портфолио и то, как я говорила на собеседовании. Он считает, что из нас получится отличная команда.
— Мои поздравления, это здорово. — Я улыбаюсь.
— Спасибо. Приступаю на следующей неделе.
— Итак, новая работа и веселое свидание.
Она смотрит на меня из-под полуопущенных век. Застенчиво.
Пауза.
— Я — фотожурналист. Кто бы мог подумать? — Она улыбается.
Я улыбаюсь в ответ.
— Я так счастлива, — говорит она, наклоняясь вперед. — Я так долго наблюдала за работой Джека. Я, знаете ли, жду не дождусь, когда смогу ассистировать ему. Я многое хочу изменить, помочь сообществам наладить контакт друг с другом. С помощью своих фотографий рассказывать о важном.
Я киваю, поощряя ее.
— Есть нечто особенное в том, чтобы информировать людей. Знакомить их с фактами. Овладевать сценой. Вооружившись фотоаппаратом и расположившись на безопасном расстоянии, вникать в суть ситуации.
— Это самое расстояние, оно для тебя что-то значит? — спрашиваю я.
— Наверное. Когда располагаешь фотоаппарат между собой и тем, что ты снимаешь, появляется определенная автономия. Ты чувствуешь близость без страха, что кто-то или что-то поглотит тебя.
— Интересное слово — «поглотит», — говорю я.
Она откашливается и взмахивает руками. Спонтанное действие.
— Наверное, — говорит она.
Я жду. Впитываю ее оживленность и энтузиазм. От оптимизма у нее расширяются глаза; правда, которую она говорит, вдруг становится заразительной.
— А как свидание? — наконец спрашиваю я, помня о том, что надо двигаться дальше. Наша работа — марафон, а не спринт.
— Было очень весело.
Она опять улыбается, видимо, углубившись в воспоминания о событиях выходных: о медленной прогулке до «Курящего козла», где они с Шоном ели мидии с ямсом и плавающего краба и запивали все это вкуснейшим красным вином; о том, как он заметил ее робость и успокоил улыбкой; о долгих разговорах; о поездке в такси домой; о поцелуях; о том, как он поутру пек для нее блинчики, которые плавали в сливочном масле и сиропе — ее любимое блюдо.
Интересно то, что она пропустила тот этап, когда они занимались страстным сексом, но я заполнил пропуски. Позволил себе пофантазировать, как лихорадочно сплетаются два возбужденных молодых тела.
Алекса смотрит на литографию женщины с длинной шеей — она прислонена к окну — и сама вытягивает свою. В конечном итоге ее взгляд останавливается на картине у меня над головой.
— Одна из ваших пациенток? — Она указывает на картину.
— Да, — отвечаю я.
— Вам нравится? — спрашивает она. — Или вы повесили ее потому, что у вас не было выбора? Как-никак вам не приходится смотреть на нее.
Я продвигаюсь вперед в своем кресле, поворачиваюсь и смотрю на картину. Мое внимание приковано к утесам.
— Мне она нравится, — говорю я. — А тебе?
Ее мимика выражает сомнение.
— Гм, не знаю, — отвечает она.
— Почему?
— Уж больно она холодная. На нервы действует.
Я жестом предлагаю ей продолжать.
— Наводит меня на мысли о тех способах, какими я могла бы там уйти из жизни, — говорит она, скрещивая руки на груди.
Я откидываюсь на спинку кресла.
— Например?
— Например, спрыгнуть с утеса. При ударе о воду я бы свернула себе шею. И плавала бы там по кругу. Как мусор, который не выбросил ребенок, игравший в песочном замке. Я бы медленно дрейфовала. И билась бы головой об острые камни, пока…
Она делает паузу.
— …пока какой-нибудь бедняга, выгуливающий собаку, не нашел бы меня. Если бы это была женщина, она дико завопила бы, увидев, как я плаваю лицом вниз. Мои волосы были бы запачканы кровью. Она бы тут же позвонила в службу спасения. Меня бы унесли на носилках.
Она откашливается.
— Есть еще лодка, — продолжает она. — Я представляю, что села на мель. Не могу плыть. Через какое-то время я умираю от обезвоживания, кружащие в небе чайки пикируют вниз и выклевывают мне глаза. Медленная и мучительная смерть. Или оказаться старой и одинокой на маяке, как у Вирджинии Вульф. Там нет ничего, кроме моих мыслей, которые топят меня в отчаянии. Постепенно мои волосы седеют от безумия.
— Опять это слово, — говорю я, — «безумие».
Она опускает глаза долу.
Одну стопу поворачивает внутрь.
— В Арчуэе, — говорит она, — есть мост. Он недалеко от моего дома.
Я киваю. Я знаю этот Мост прыгунов. И знаю, что поздними вечерами там совершается множество самоубийств.
— Я иногда хожу туда, — говорит она, — когда мне грустно. Смотрю на движение внизу.
— И думаешь о том, чтобы спрыгнуть?
— Иногда…
Она замолкает, не договорив.
Я жду.
— Я пытаюсь представить, что думала моя мама, прежде чем бросилась под поезд.
Я киваю.
Она залезает в свою сумку, достает «Зиппо» и пачку «Лаки страйк». Озадаченно глядит на них.
— Вообще-то здесь не курят.
Она мрачно смотрит на меня и убирает пачку обратно в сумку.
— Что ты представляешь? — спрашиваю я.
— Как ей было страшно и одиноко, наверное. С каким удовольствием я перерезала бы глотку своему отцу.
Я снимаю ногу с ноги и ставлю обе ступни на пол.
