— Похоже, ты на самом деле тоскуешь по Элле, — говорю я, поглядывая на часы, — беспокоишься за нее. Переживаешь из-за того выбора, что она сделала.
Я знаю: с этого момента Стая прекратит борьбу. Мы уже не раз танцевали этот веселый танец. Я знаю правила.
И слезы, естественно, льются. Потеки туши говорят о глубокой муке. Время замедляется, и я всем сердцем сочувствую ей. Во мне пробуждается собственная тоска по Кларе. По нашей с ней жизни. Я беру себя в руки и делаю глубокий вдох. Истина в том, что мы ведем своих пациентов не дальше той точки, до которой сами смогли пройти. Утрата Алексы резонирует с моей собственной скорбью.
Она щурится, трясет головой.
— Извините, так на сколько вы уезжаете? — снова спрашивает она, уже смущенно.
Я понимаю: произошел провал в памяти.
— На две недели, — повторяю я. — У тебя в сумке листок с датами.
Она хлопает себя по голове.
— Паскуды уверяют меня, что вам плевать.
— Алекса, это неправда.
— Они угрожают спрятать мои лекарства, пока вы будете в отъезде.
— Они хотят сорвать нашу работу.
— Они говорят, что вы считаете меня убогой и жалкой.
— Алекса, послушай меня. Они пытаются разрушить все то, что нам удалось сделать. Алло! Если вы слышите, я говорю вам напрямик: Алексе нужны ее лекарства. Хватит наказывать ее. Выходите, и давайте поговорим.
Пауза.
— Они отказываются, — отвечает она от их имени.
— Было бы полезно обсудить, почему часть тебя уверена, что я считаю тебя убогой и жалкой и почему она хочет навредить тебе, — говорю я. — Алекса, нужно, чтобы ты продолжала принимать препарат. Обязательно, пока я буду в отъезде.
Пауза.
— Пожалуйста, не уезжайте, — говорит она, глядя в окно. — Пожалуйста, останьтесь.
Я смотрю на золотые часы на письменном столе.
— Боюсь, время истекло, — говорю я.
Она продолжает сидеть. Ноги расставлены, руки свешены между коленями. В огромных зеленых глазах, таких ясных, проявляется ранимость. Неожиданно я обращаю внимание на изящную линию ее скул, на кожу, которая словно сияет изнутри. Свет между нами меркнет. Мое дыхание учащается, грудь сдавливает. Она встает, разглаживает завязки на вороте блузки и идет ко мне.
— Обними меня, — шепчет она.
Я замираю.
— Мы должны держаться в определенных границах.
Она придвигается ближе.
Я перевожу дух и таращусь на расстегнутую пуговку на ее блузке. Ее талия — на уровне моих глаз. От ее тела веет свежестью цитрусовых. Я знаю, что мне хочется прикоснуться к ней, обнять и погладить по голове, позволить губам найти ее губы. Я представляю, как сливаются наши тела, как в нас нарастает жар. Густой воздух между нами скручивается в воронки, заполненные желанием. Все наши утраты неожиданно вознаграждаются. Я быстро беру себя в руки. Мой внутренний надзиратель помогает мне встать с кресла. Я подхожу к двери. Голова кружится, в ней странная легкость. Во мне одерживает верх здравый смысл.
— Время вышло, — снова говорю я. — Тебе придется уйти.
Я лежу на чужой кровати, вся липкая от пота. Рядом похрапывает во сне женщина со смуглой кожей. От ее длинных, до талии, шелковистых волос пахнет розой.
Я шла по Шордичу — одна — с твердым намерением вернуться домой, но вдруг забрела в бар. С живой музыкой. И танцами. Я была уставшей и мрачной после работы; нехарактерная для Джека раздражительность и его настойчивое желание организовать целую студию измотали меня. И без того плохое настроение усугубляли Паскуды, которые чесали языком.
«Только один стаканчик».
«Смирись, курица», — издевались Паскуды, их сарказм кусал меня, как бешеная собака.
К ночи бар заполнился, и во мне постепенно росла обида на Дэниела после утреннего сеанса. Паскуды услужливо напоминали мне, как я пыталась соблазнить его. Я решила противостоять чувству стыда еще одной порцией выпивки, на этот раз крепкой.
«Шлюха», — прошипели Паскуды.
Еще одна порция. Потом еще одна.
Настроение все ухудшалось, и я задумалась об Эми и Аннабеле, об их брате. У меня в голове бродили ужасные мысли.
«Сильно ли он поломался? Сможет ли он ходить?»
Я позвонила Элле, но она не ответила. Знакомый голос, звучавший словно с другой планеты, предложил мне оставить сообщение. Элла была недостижима. Огромное небо между нами наливалось синевой, как страшный синяк.
«Смотри правде в глаза, — не унимались Паскуды. — Она пошла дальше».
И вот я здесь. Тик-так. Я уже не пью, и я уже не в баре. Моя одежда разбросана по паркетному полу. Между ног неприятные ощущения.
Я медленно отдираю Тело от женщины, лежащей рядом со мной, и сразу остываю. Однако от моего движения женщина шевелится. Я вижу, что у нее на запястье дорогие часы, на талии, над ягодицей, вытатуирована крохотная колибри. Я не знаю, какой сегодня день и вообще день сейчас или ночь. Жалюзи опущены и скрывают все признаки жизни. Голова тяжелая от похмелья.
«Где мы?» — спрашиваю я.
Никто не отвечает. Я предпринимаю еще одну попытку.
«Кто это рядом, голая?»
Долли хихикает в ладошку и удирает.
«Раннер? Онир?» — зову я.
«Ее зовут Робин, — наконец шепчет Раннер. — Мы познакомились с ней в «О Баре». Она мне очень понравилась».
«Мы были пьяны», — добавляет Онир.
