— Нет. — Я улыбаюсь, замечая, что Раннер, сидя в Гнезде, курит уже вторую «Лаки страйк».
— А хочешь иметь? — сияет Робин.
— Может быть, — кокетничаю я.
Она смеется, откинув голову. В ее поведении чувствуется вальяжность, пятьдесят три года научили ее раскованности в беседе и сексе. Я вижу, что она абсолютно расслаблена, что она великолепно владеет собой и отдает себе отчет в том, на что направлены ее старания. Моя душа поет, и поет она арию надежды.
«Я же говорила тебе, что она великолепна», — шепчет Раннер.
«Ты права», — соглашаюсь я.
Я на мгновение пытаюсь представить себя через три десятилетия. А получится ли у меня с таким же шармом и уверенностью в себе спрашивать у женщины в два раза моложе меня, согласна ли она на свидание?
— Мне нравится быть с тобой, — улыбается Робин. — Мне так приятно.
— Мне тоже, — говорю я и соображаю, что мой ответ получился слишком поспешным. Как будто я не дала словам возможности осесть или не отнеслась к ним с должным уважением.
Я ставлю свой кофе на тумбочку и прижимаюсь щекой к ключице Робин. От ее кожи приятно пахнет сном и сексом. Я подыскиваю фразы, слова, чтобы сказать ей, как мне хорошо с ней. Слова, которые отразили бы ее слова.
«Вылезай из своей головы, — шепчет Раннер. — Просто расскажи ей, что ты чувствуешь».
Пауза.
— Я поврежденный товар, — решаюсь я, — но мне тоже нравится быть с тобой. Возможно, даже слишком нравится.
— Это пугает тебя? — спрашивает она.
— Немножко, — отвечаю я.
Она улыбается.
— А знаешь, мы все не в себе, — говорит она.
Я чувствую, как Тело расслабляется. Руки и ноги тяжелеют и наливаются силой, как будто их сначала помассировали, а потом потянули. На меня накатывает благодарная боль, резко открывая мне истину о том, какие чувства на самом деле порождают близость и доброта. И я спрашиваю себя: почему я все время этого избегала? Почему я сторонилась прикосновений женщины? Часть меня — «Это я», — говорит Раннер с улыбкой, — всегда знала, что женщины нежны, однако почему-то боялась их власти.
«Не каждая женщина бросает тебя», — говорит Раннер, и ее глаза становятся влажными.
Дым от ее сигареты поднимается к небу, как птица. На мгновение я представляю свою маму — еще нет никаких признаков того, что она собирается покончить со своей жизнью. Мы с ней сидели за кухонным столом и раскладывали между страницами толстых книг полевые цветы, что мы нарвали по дороге из школы. Она раскладывала в телефонный справочник, я — в Гидеоновскую библию[21].
Вспышка.
— Вот этот очень красивый, — говорит мама, поднимая свежий лютик и поднося его к моему лицу.
— Вижу, цветочек тебе нравится. — Она улыбается.
— Дай мне, — говорю я.
Она отдает мне желтый цветок и вскидывает голову.
— Тебе тоже нравится, — говорю я, радуясь тому, что я такая же, как она.
Вспышка.
Она берет меня за руки.
— Всегда помни, какая ты и кто ты есть, — говорит она.
— Не понимаю, — отвечаю я.
Она целует мои руки. Ее взгляд мечется по какой-то невидимой линии, протянувшейся к открытой двери в столовую.
— Твой папа хочет, чтобы мы вели себя определенным образом, любили то, что любит он, — шепчет она.
— Как ведут себя хорошие девочки? — спрашиваю я, надавливая на книгу, в которой спрятан лютик. Расплющенный.
Я вижу, как по ее щеке стекает одинокая слеза.
— Мама? — говорю я.
Вспышка.
— Ты и в самом деле хорошая, — наконец говорит она, ее взгляд возвращается ко мне. — И ты должна всегда помнить и об этом.
Вспышка.
Робин наклоняется и целует меня в шею.
— Если ты не позвонишь мне, я пойму, — говорит она. — Но если позвонишь, готовься… к чему-то ошеломляющему. К чему-то настоящему.
Я смотрю в сторону. Ее слова распаляют. Во мне расправляет крылья птица, и я боюсь, что если она подлетит к солнцу слишком близко, то опалит крылья и погибнет.
— Сколько времени ты потеряла?
— Пару часов, — отвечает она, расправляя ковер между нами. — Может, четыре, максимум пять.
— Ты собираешься снова встречаться с ней?
— Не знаю, может быть. — Она пожимает плечами, глядя на двух ссорящихся пациентов в саду. — Но Раннер, думаю, будет.
— А ты? — спрашиваю я.
— Она очень мила. — Она снова пожимает плечами. — Но…
— Но? — Я внимательно слежу за ней.
— Не знаю, — говорит она, — что-то боязно.
— Почему?
Молчание. Она отводит взгляд. Отказывается удовлетворить мое любопытство.
Сегодня она пришла на пятнадцать минут раньше. Застала меня как раз в тот момент, когда я, грезя наяву с куском вяленой говядины, вышел из-за угла. Застигнутый врасплох, я спрятал мясо за спину, словно воришка. Зачем кому-то, особенно моим пациентам, знать, что я завтракаю нездоровой едой.
— Я рано! — Ее голос звучал радостно. — Жду здесь назначенного часа. Границы! — Она подмигнула.
Я улыбнулся.
— Скоро увидимся, — сказал я, закрывая дверь кабинета.
