Напротив меня садится худой молодой мужчина. У него тонкие, как у пианиста, пальцы, которые крепко сжимают белый полиэтиленовый пакет с журналами и бутылками воды. У него доброе лицо, но под глазами темные круги. Утомление лежит морщинами на его щеках. Я замечаю, что куртка ему мала, а брюки — велики в талии.
Он смотрит на наручные часы — его колени плотно сжаты, — затем переводит взгляд на часы над головой, затем на стойку регистрации. И повторяет все эти действия.
Наручные часы, настенные, стойка регистрации.
Наручные часы, настенные, стойка регистрации.
Мне хочется успокоить его — я помню времена, когда мне было чуть за двадцать, и именно тревога, мучившая меня в тот период, и стала вероятным поводом к тому, что я начал пить.
До того как стать алкоголиком, я увлекался ограничением в еде. Страдая умеренной анорексией в юношеском возрасте, я значительную часть дня занимался тем, что подсчитывал вкусные пирожные и булочки, аккуратно разложенные в витринах кафе, однако есть их себе не позволял. Еще я взвешивал каждую порцию еды, вымеряя хлопья или посыпку к ним до последнего грамма. Голодание позволяло мне противостоять той тоске, что владела мной. А вот пристрастие к выпивке свидетельствовало о подчинении этой тоске. Это пришло позже, после того как я уехал из дома. Я дал себе разрешение напиваться, и это стало парадоксальным бунтом против многолетних лишений, что мне приходилось терпеть дома. Мое желание быть любимым было сравнимо с таким же желанием дикого животного; и я ощущал своего рода пинок по заднице каждый раз, когда мой отец осуждал меня за все попытки быть мягким, нежным мальчиком — он называл это «девчачьим поведением». Что делать, если дикое животное рычит, получив пинок? Дать ему еще одну порцию выпивки.
Нервный молодой человек поднимает голову и обнаруживает, что я рассматриваю его сжатые колени. Я быстро отворачиваюсь — взгляд устремляется к кофейной карусели. Я не хочу усугублять его тревогу. Мне интересно, куда он едет. И встречает ли его кто-нибудь в пункте назначения. И есть ли у него хороший психиатр.
Сам я оказался за границей, только когда мне исполнилось семнадцать. До этого я вместе с родителями ездил по туристическому пакету, где все развлечения находились на территории клубного отеля. Сейчас я понимаю, насколько наивны мы с родителями были, твердо веря, будто вечерние фуршеты и выступления шансонеток и фокусников — это самые интересные мероприятия.
В течение дня отца можно было найти в клубе, где он вместе с другими мужчинами пил, разговаривал или играл в дартс. Если я приходил ближе ко времени чая, он уже напивался до такого состояния, что у него краснели щеки, а речь становилась бессвязной.
«Вот он, — говорил он, с силой ударяя меня в плечо, — мой мальчик-девочка, который так любит распускать нюни. Что, пришел срубить еще деньгу?»
Он швырял мне десятку, пока другие мужчины от души хохотали, поддерживая его в этой жестокости. Я презирал отца, когда он был пьян. Однако я часто думал, что оскорбления можно вытерпеть, если это дает возможность сбежать от него на какое-то время и потратить его деньги на развлечения или на сладости. Я тогда ошибался, говоря себе:
«Я никогда не стану таким, как он».
Вынырнув из воспоминаний, я вдруг вспоминаю о звонке Ветерана. Меня опять охватывают угрызения совести из-за того, что я не поговорил с ним. Я быстро принимаю решение позвонить ему, когда я немного отдохну, и уделить ему максимум своего внимания.
Я беру телефон и набираю Сюзанну.
«Привет, это Сюзанна. Сейчас я не могу говорить, поэтому оставьте сообщение, и я перезвоню вам».
— Привет, это я. Зарегистрировались на рейс. Мы с Моникой летим за границу. Я позвоню тебе, когда мы доберемся до гостиницы. Люблю тебя.
Щелк.
Подняв голову, я вижу, что ко мне идет Моника. Вымотанная, но явно довольная, она падает на стул рядом со мной и ставит на пол пакеты с покупками. Неожиданно ее улыбка, легкость ее присутствия приносят мне облегчение.
— Пошли, — говорит она, как возбужденный ребенок.
— Уже второй раз за этот месяц.
— Извини, я отработаю на следующей неделе, — от нашего имени говорит Онир. Она держит телефон перед лицом, на подбородке у нее вскочил новый прыщ.
— Ты была у врача? — раздраженно спрашивает Джек, пытаясь скрыть свое возмущение.
— Да, — лжет она.
— И?
— Тонзиллит, — говорит она.
Молчание.
— Послушай, если так будет продолжаться, ты не оставишь мне выбора. Мне придется искать другого ассистента. Такого, на которого можно положиться, который готов работать. У тебя огромный талант, но я не могу постоянно быть в подвешенном состоянии. Это ставит под угрозу все сроки. Еще одна такая выходка, и ты вылетишь, Алекса.
Щелк.
Онир передает Тело, на мгновение между нами мелькает Свет. Необходимость лгать от моего имени очень ее раздосадовала.
«Уж лучше бы ты собрала свое дерьмо в кучку», — возмущенно говорит Раннер.
«Иначе ты потеряешь работу», — добавляет Онир.
«А нам плевать, — хмыкают Паскуды. — Правда, Алекса?»
«Нет, мне не плевать», — защищается Долли.
