Во мне поднимается паника. Я иду на кухню и лезу в холодильник. Мои пальцы нащупывают миску с хумусом и стопку контейнеров «Таппервер» с остатками — попытка Анны быть бережливой. Внутри вареное яйцо в скорлупе, суточный бублик из индейки, увядший шпинат, половина авокадо с вынутой косточкой — авокадо похоже на глаз без зрачка.
Я прикасаюсь к тыльной стороне колена — сегодняшние утренние раны болят.
Онир снова выходит на Свет, достает из морозильника кубик льда и водит им по ране. Засохшая кровь исчезает.
«Надо добиться, чтобы Паскуды прекратили это делать, — говорит она, собирая Стаю, и кухонным полотенцем вытирает воду ото льда. — Все это членовредительство и стресс в Дрессировочном доме — все это неправильно. Нам нужно пойти в полицию и покончить с этим».
Слово берет Раннер.
«Нельзя, — говорит она, — пока нам нельзя. Нам нужно больше доказательств».
«Доказательств? — кричит Онир. — И какой ценой? Господи, взгляни на себя. Посмотри, что ты делаешь с нами».
Раннер хватает Онир за грудки.
«Не отвлекайся от главного, — орет она, — и перестань ныть!»
«Пошла ты!»
«Думаешь, все это игра? Навид опасен. Он хищник».
Онир отворачивается.
«Ты теряешь голову. Если мы пойдем сейчас, Навид, Кесси, Тао и все прочие нацелятся на нас и Эллу. А ведь есть еще Грейс. Ты хочешь нести ответственность за то, что с ней будет, если мы попытаемся что-то сделать, а? Как насчет этого?»
«А как насчет нас?»
«Возьми себя в руки. Мы занимаемся этим делом. И это мое последнее слово».
«Тихо! — приказываю я. — Раннер права. Мы должны действовать по плану. И чтобы добиться цели, мы ВСЕ должны действовать сообща. Это вопрос решенный».
Онир отдает Тело и забирается в Гнездо к Долли.
«Не говорите потом, что я вас не предупреждала», — бросает она, убирая веточку, которая кольнула ее в бок.
— Договорились, — говорю я, набычившись.
Тик-так.
Снаружи два воробья отдыхают на отливе окна моей спальни. Бесполезные жалюзи подняты и не мешают мне наблюдать за коричневыми мужем и женой, клюющими птичий корм, который я насыпала в желтую чашку. Хотя Дэниел уехал только вчера, я насыпала корма больше, чем обычно, в надежде, что он привлечет больше птиц, которые смогут унять мою тревогу. Я беру с дубового комода свой фотоаппарат. Щелк.
Подлетает еще одна птица, на этот раз зяблик. Щелк. Щелк. Верные воробьи шарахаются в сторону, их преданность друг другу перевешивает желание поесть. Зяблик в одиночестве клюет из желтой чашки, а пухлые воробьи скачут по отливу.
В юности я пришла в восторг, когда узнала, что некоторые виды птиц составляют пару на всю жизнь. Лебеди, голубые сойки, альбатросы, сипухи, скопы, краснохвостые ястребы и красные ара, и это только меньшая часть. Я считала, что это здорово. Их крепкие узы не были похожи на те отношения, с которыми я сталкивалась, и я была в восторге от этих прочных союзов. Заинтересовавшись вопросом моногамии, я в конечном итоге превратила птиц в живой пример верности и общности.
Однако несколько лет спустя я прочитала, что идея верности птиц друг другу не совсем истинна. Для меня моногамия — это всю жизнь оставаться преданным кому-то сексуально, духовно и ментально. С птицами — по-другому. Для птиц моногамия длится всего один сезон гнездования или воспитания птенцов — нашим пернатым друзьям не чужды интрижки. Я представляю своего отца, вспоминаю о его связи с крупье, о слезах Анны, об упаковке «Ксанакса» в ее руке. А еще я представляю Навида и Шона, как они, словно роботы-повесы, спят со всеми подряд и гоняются за каждой юбкой; им плевать на чувства других, их заботят только собственные чувства.
Внезапно встревожившись, я оглядываю свою спальню — люди, которых я снимала в последние несколько месяцев, сливаются с фотографиями незнакомцев, развешанных по стенам цвета магнолии. Моя тревога усиливается. «К нам присоединилось еще больше людей», — думаю я. На стенах гордо красуется наше сообщество защитников, борцов, сторонников и мамочек. Я смотрю на демонстранта из «Черных революционеров Лондона»; на печальную мать, чью пятнадцатилетнюю дочь досрочно выгнали из психиатрического отделения. Дальше работники системы здравоохранения, группы давления и лоббирующие медсестры, все держатся за руки в знак солидарности; Билли на качелях и его мама — в глазах Сандры материнская нежность, которую я надеюсь однажды испытать.
Я смотрю на часы и обнаруживаю, что каким-то образом прошло несколько часов, зяблик улетел, пары воробьев нигде не видно — тик-так. Я беру свой телефон — там два пропущенных звонка и два голосовых сообщения.
«Привет, это Элла, я пригласила няню к Грейс. Мама опять в СМВЛ[28]. Заеду за тобой в районе шести. Люблю тебя». — Щелк.
«Здравствуйте, я звоню из «Глендауна» по поручению Дэниела Розенштайна. Вы могли бы перезвонить мне как…» — Стерто.
«Раннер! — кричу я. — Зачем ты это сделала?»
«Забудь, — говорит она. — Он в отпуске. Не позволяй себя обманывать — ему точно плевать».
