Больше не было пушистых водорослей со всех сторон, не было солнечного света, не было колючего, как сельтерская вода, смеха, распиравшего грудь. Была лишь тесная деревянная коморка с крохотным окном, был неяркий огонек масляной лампы, и ставший ей ненавистным «жорнал», распахнутый на густо исписанной странице. Некоторое время Шму рассеянно скользила взглядом по корявым строкам. Буквы были неуверенные, неровные, похожие на детские каракули.
«Боюсь смотреть в зеркало, особенно если темно».
«Боюсь, если горит сразу несколько свечей».
«Боюсь накрываться одеялом с головой».
Вот, значит, что с ней случилось. Вот почему Пустота трусливо отступила, бросив ту, которую должна была укрывать. Кто-то уничтожил чары, наложенные на нее Сестрами, нарушил сложное магическое равновесие, сломав неповторимый в своей сложности механизм. Механизм, который был создан для того, чтоб причинять увечья и смерти, и который вдруг вспомнил, что он — Шму.
Шму обнаружила, что помнит и другие вещи, которых не видела во время своего прыжка в бездну. Она вдруг вспомнила, как пахло в винном погребе фон Шмайлензингеров. Как ворчала старая кухарка, возясь с тончайшим баронским столовым фарфором. Как галдели по весне порхающие вокруг башен бычки. Как скрипели в изящных уключинах весла ее собственной крошечной яхты. Как…
Шму застонала, обхватив руками голову. Воспоминаний делалось все больше, теперь их не надо было вытягивать из Пустоты, они сами лезли на волю, и это пугало еще сильнее. Ей захотелось захлопнуть все старые подвалы, в которых они хранились, задвинуть засовы, но что-то в сложной разлаженной системе опять вышло из строя — то, чем прежде властвовала могущественная Пустота, оказалось бесхозным и никому более не подчиняющимся.
Зелья в склянке оставалось еще на пару глотков, но один лишь его вид будил в ее теле тяжелую дурноту. Проще всего было швырнуть его в иллюминатор, Шму даже замахнулась. Но пальцы так и не смогли выпустить склянку, словно приклеились к прозрачному стеклу. Показалось обидным выкидывать зелье, которое варила Корди. Может, это отрава, но иногда и отрава спасает жизнь. Шму осторожно спрятала склянку в один из потайных карманов и вновь взялась трясущимися пальцами за перо. Уродливыми и прыгающими буквами она вывела на бумаге:
«Боюсь себя».
Перо выпало, да в нем больше и не было необходимости. Ни к чему было записывать дальше, особенно теперь, когда она поняла природу своего страха. Что толку вести летопись, если боишься всего окружающего мира — и саму себя?
Воздух в каюте затрещал, на миг приглушив зловещее царапанье и шелест.
— Общая связь по всему кораблю. Это Габерон. Кажется, мы расправились с огромными пауками, прущими со стороны бака. Не теряйте бдительности. На скобяном складе все еще хозяйничает тварь в виде гусеницы с рачьими клешнями, в библиотеке отчаянно воняет серой и шныряют сросшиеся между собой крысы. Не суйтесь в темные отсеки и держите под рукой мушкеты. Некоторые из этих тварей боятся света… Во имя оборванных лепестков Розы!.. Нет, все в порядке. Корди уже превратила эту тварь в кусок штруделя. Ох дьявол, твоему старику, Ринни, это бы не понравилось… Они прут снизу по всем трапам. Целые полчища кошмарных уродцев. Нам удалось закрепиться на жилой палубе, но если эти отродья будут прибывать с той же скоростью, дело плохо…
Шму в отчаянье ущипнула себя за ухо. Получилось больно, но только боль эта ничуть не заглушила муки страха, терзавшего ее изнутри. Теперь страх был и снаружи. Тысячи ее страхов пожирают «Воблу» от головы до хвоста, в то время, как она сидит, сжавшись в своей каюте, парализованная и беспомощная.
Затаившиеся кошмары только этого и ждали. За дверью снова послышалась возня, какие-то твари, слизкие, когтистые, липкие, ползали по палубе, царапали дверь, пытались протиснуться в замочную скважину…
Шму поняла, что больше здесь не выдержит. Что закричит — и сойдет с ума, теперь уже по-настоящему. Прав был отец, Пустота не отпускает никого. Шму скользнула к окну и резко его распахнула, смешав застоявшийся тяжелый воздух каюты с пронизывающей влажностью ночного ветра. Один из шаловливых хвостов Розы с готовностью стеганул навстречу, мгновенно потушив горящую лампу. Но Шму не собиралась здесь больше оставаться. В считанные секунды она выбралась наружу и, ловко цепляясь за мокрые доски борта, взобралась на верхнюю палубу.
Здесь было спокойнее. Горели яркие сигнальные огни, отчего палуба «Воблы» казалась диковинным цветником, в котором распускались желтые и багровые бутоны. Несмотря на отрывистые команды и доносящиеся откуда-то с нижних палуб редкие хлопки мушкетных выстрелов, Шму почувствовала себя немногим легче. Если закрыть пальцами уши и смотреть за борт, может показаться, что ничего страшного вовсе не происходит…
Будь она не так взволнована и ослеплена, наверняка заметила бы раньше то, что не упустила бы ни одна Сестра Пустоты — небольшую фигуру, стоящую в тени мачты. Шму до звона в ушах стиснула зубы, когда эта фигура внезапно шагнула вперед, поднимая руку.
— Привет. Тоже решила подышать ночным воздухом?
