— Отвратительно! — пророкотал Дядюшка Крунч, — Если бы эта штука попалась бы мне, я разбил бы ее на сто тысяч кусков, а потом принялся бы за создателей!
Габерон вздохнул.
— Ты слишком плохо знаешь людей. Так уж мы устроены, что всегда рано или поздно бросаем вызов своим учителям. «Аргест» не вселенское зло и не злой рок. Это просто предвестник новых времен, которые должны были наступить рано или поздно.
— Хватит вязать узлы языком! — громыхнул Дядюшка Крунч в сердцах, — Откуда тебе знать, что эта дьявольская штуковина и есть клад Восточного Хуракана? Какое отношение старик Ринриетты имел к экспериментам Унии?
Габерон задумчиво почесал щеку.
— А я и не говорил, что «Аргест» — это пиратское сокровище, лишь то, что он может им быть. И то, что я, Корди и Шму здесь находимся — вполне убедительное подтверждение тому, что кое-кто эту вероятность расценивает вполне серьезно, а? Впрочем, может оказаться и так, что «Аргест» — всего лишь пшик, который не оставит после себя и воспоминаний.
— Что это значит?
— Я уже говорил тебе, ржавая голова. «Аргест» — всего лишь теория. Проект, не доведенный до конца. Никто даже гипотетически не может представить, заработает ли он вообще, а если заработает, то как. Насколько мне известно, предварительные работы были закончены, но сам «Аргест» так и не заработал. Клянусь похлебкой из судака, я скинул бы остров с плеч, если бы был уверен, что он никогда и не заработает. Теперь ты понимаешь, почему я хочу, чтоб Ринни держалась от него подальше?
— Ри…
Ему вдруг показалось, что канонир стал выше ростом, почти сравнявшись с ним самим. И взгляд у него сделался такой пристальный и тяжелый, что Дядюшка Крунч почти ощутил, как скрипит, проминаясь, твердая броня обшивки. Взгляд не легкомысленного паяца Габби, а какого-то другого человека, которого он, Дядюшка Крунч, все это время почему-то не замечал. Холодный, твердый, уверенный, этот взгляд делал невозможным любое возражение.
— У меня мало времени. Так что запоминай. Может, «Аргест» — выдумка, полный провал, ноль, пустое место, но это то пустое место, которое в силу своей природы образует вокруг себя много опасных течений, как глаз бури. Может, про него и знает всего несколько десятков человек во всем мире, но даже это непозволительно много. И чем сильнее Алая Шельма связана с ним, тем больше неприятностей она к себе притягивает. Поверь, Шму была лишь первой из них. Мне хочется ошибаться, но если Ринни не бросит поиски, могут быть и другие. Люди, на которых я… работал, очень не любят оставлять за собой болтающиеся концы. А твоя протеже невольно стала как раз таким концом. Все эти годы я делал все, от меня зависящее, чтоб там, — Габерон не глядя ткнул пальцем куда-то вверх, — решили, что она бесконечно далека от разгадки. Видит Роза, так оно и есть. Но рано или поздно про нее могут вспомнить — и тогда она поплатится чем-то более ценным, чем ее треуголка.
Дядюшка Крунч никогда не испытывал холода. Ветер, забиравшийся в щели между его доспехами, никогда не приносил ему беспокойства. Но сейчас ему вдруг захотелось поежиться, как ежатся небоходы на большой высоте, когда за пазуху им заползают холодные сквозняки и липкие клочья облаков.
— Ах ты скользкая макрель… И все это время молчал? Зная, что Ринриетта может быть в опасности?
Габерон сплюнул за борт. Дерзкий поступок для любого небохода, в другой момент Дядюшка Крунч жестоко отчитал бы его за неуважение к воздушному океану.
— Ей лучше ничего не знать про «Аргест». Ты ее знаешь…
Дядюшка Крунч хотел было возразить, но вместо этого склонил голову.
— Я ее знаю.
— У нее мятущаяся душа, слишком беспокойная, слишком… — Габерон поморщился, не найдя подходящего слова, — Ей нельзя связываться с «Аргестом», что бы тот из себя ни представлял. Пусть воображает себя пиратом, пусть гоняет наперегонки с ветрами по всему воздушному океану и задирает нос. Но с Восьмым Небом не нужно связываться. Не знаю, где оно находится, но точно знаю, что вокруг него определенно не происходит ничего хорошего. Капитанессе стоит…
— Полагаю, капитанесса сама решит, чем ей стоит заниматься.
Дядюшка Крунч окаменел, услышав этот голос. Вся смазка в суставах затвердела, отчего на миг он превратился в статую. Только статуи обыкновенно сохраняют благородную и возвышенную позу, он же должен был выглядеть довольно жалко, накренившийся и похожий на старую рухлядь. Габерон процедил сквозь зубы какое-то излишне цветистое формандское ругательство.
— Благодарю за интересный рассказ, господин канонир, — голос Ринриетты звенел от презрения, — Надеюсь, вы не рассчитываете, что он позволит вам задержаться на палубе моего корабля?
Габерон ухмыльнулся, возвращая привычное самообладание.
— Вот оно, женское двуличие, коварное, как самум. Ты объявила меня шпионом, но это не помешало тебе самой шпионить за мной при помощи гомункула?
— Извини, Габбс, — в шуршании «Малефакса» угадывались виноватые интонации, — Я подчиняюсь воле капитанессы и…
