Постучаться в капитанскую каюту он осмелился лишь когда пробило шесть склянок и сгущавшийся за бортами «Воблы» вечер во всех отношениях превратился в густую, как бывает на нижних высотах, ночь. Определять время ему пришлось по внутреннему хронометру — рында «Воблы», поколебавшись, вместо положенных трех сдвоенных ударов небесталанно сыграла вступление к фривольной песенке «Не кори меня, пескарик» — верный признак того, что вахтенным ночной смены заступил старший канонир.
И все же Дядюшка Крунч колебался долгие полминуты, прежде чем осторожно прикоснуться полированными костяшками механического кулака к капитанской двери. Не из-за позднего часа — Ринриетта редко ложилась до шести склянок — скорее оттого, что из-за переборки доносились звуки, достаточно громкие для того, чтоб их мог разобрать даже подсевший слух голема. Но это были не рыдания и не свист сабли. Чей-то незнакомый, но вполне мелодичный голос глухо пел:
— Заходи, дядюшка, — раздалось из-за двери, — Я не сплю.
Повернувшись боком и тяжело сопя, Дядюшка Крунч вошел в капитанскую каюту.
Ничего необычного он там не обнаружил. Смятый китель свисал со стола, безжизненно протянув рукава, треуголка и вовсе валялась на полу. В углу дребезжал, немного заикаясь, патефон — к ночи набежал ветер с ост-оста и всякий раз, когда «Вобла» переваливалась с борта на борт, игла патефона соскакивала.
Дядюшка Крунч осторожно отключил сложный механизм. Капитанесса не возражала. Она восседала за письменным столом, откинувшись в кресле, причем две его ножки опасно балансировали в воздухе. Пожалуй, подуй из раскрытой двери неожиданный сквозняк, капитанесса с грохотом рухнула бы вместе с креслом.
Среди разбросанных карт, смятых записок, кусочков пастилы и раскрытых журналов Дядюшка Крунч обнаружил два подозрительных предмета — наполовину опустошенную бутыль вина и пустой стакан. Судя по тому, как кресло капитанессы сохраняло баланс, пьяна она не была, но Дядюшка Крунч ощутил смутное беспокойство.
— Если пьешь, то пей в кают-компании, — пробормотал он, пытаясь скрыть свое беспокойство за обычной напускной брюзгливостью, — Не то пойдешь по стопам деда. Я рассказывал, как на рейде Монтаньеса он как-то раз, высадив галлон рома, погнался за легендарным белым китом?.. Бросился вслед за ним, не разбирая ветров, всю команду три дня и три ночи на мачтах держал, с ног аж валились… А потом оказалось, что мчались не за белым китом, а за его собственными подштанниками, которые зацепились за кончик бушприта…
— Мой дед умел пить, — согласилась Ринриетта, — Умел драться, умел заговаривать ветра, умел жить, как пират… Как жаль, что мне не досталось ни единого из этих качеств. Я даже пить не умею.
Дядюшка Крунч пробормотал что-то неразборчивое. Он помнил, как Ринриетта, в первый месяц после того, как впервые ступила на палубу «Воблы», попыталась в подражание лихим пиратам выпить пинту формандского рома. Закончилось это катастрофой, не столь грандиозной, как кораблекрушение, но растянувшейся на целую ночь. Утром бледная и едва ворочающая языком капитанесса приказала ввести на борту сухой закон и слить весь ром в балластные цистерны. Еще одна попытка, предпринятая годом позже, наградила ее, благодаря Габерону, прозвищем Зеленая Шельма.
— Как ты себя чувствуешь, Ринриетта?
— Прекрасно, — саркастично отозвалась она, раскачиваясь в кресле, — Просто великолепно. Семь лет кефали под хвост… Семь лет бессмысленной возни, погонь, отчаянных поисков… А потом мальчишка достает какую-то шестеренку — и пожалуйста! Восьмое Небо вдруг стало близко, как никогда!
— Ринриетта…
— Компания! Как тебе это нравится? Нас, каледонийских законников, учили биться с компаниями. Дай мне пачку бумаги, полную чернильницу — и я разгромлю любую компанию быстрее, чем если бы пришлось палить по ней из сорока стволов сдвоенными зарядами! Но как поступают пиратские капитаны в таких случаях?
— Не разводи пары, — посоветовал Дядюшка Крунч, — Мы еще не знаем наверняка…
— Знаем. Это не может быть совпадением. Раз Восьмое Небо существует, значит, существует и клад Восточного Хуракана.
— Возможно, нам стоит еще раз хорошенько все взвесить, прежде чем бросаться с головой в поток неизвестного ветра…
— И ты напоминаешь мне про осторожность? Это ты все семь лет напоминал мне про сокровище, ты не давал опускать руки, даже когда они повисали сами собой. Ты рассказывал мне про подвиги деда, а теперь, ощутив запах Восьмого Неба, собираешься сдаться?
