– Юлия Федоровна, – говорил князь Голицын, – хотела о чем-то спросить доктора, но он ее не слушал и только говорил: «Попробуйте мои волосы; не правда ли, как они мягки, а это потому, что я читаю Библию и вам советую». Видя, что Девиль не занимается больной, а только беспокоит ее своими пустыми речами, я пригласил его выпить со мной кофе. Когда мы вошли в столовую, всё было уже на столе. Доктор сел, рассеянно пил, потом спросил: «Князь, что мы пьем?» – «Кофе», – отвечал я, улыбаясь его рассеянности. – «Вы меня отравили, – вскричал он, – я сейчас же об этом заявлю полиции!» – встал и уехал. Не знаю, – продолжал Юрий Николаевич, – доносил ли он полиции на меня или нет. Что же с ним? Он в самом деле с ума сошел? Жаль его, он был хороший доктор и прямой человек. Однако я заговорился, надо сходить поскорей хоть за английским доктором; будьте так добры, посидите немного у нас, вы хоть будете переводчицей, а то Юлия ни слова не знает по-английски.
Я пошла к ним и взяла свою малютку, которая играла весь день в их саду со своей няней. Вечером я сходила домой, чтобы уложить свою маленькую дочь, потом возвратилась к Юлии Федоровне. Добрейшая miss Reeve обещала никуда не отлучаться до моего возвращения.
В полночь у Юлии Федоровны родился сын; поздравив ее, я поспешила домой. Князь Голицын проводил меня, но, к счастию, мы тотчас встретили полицейского, которого я просила достать мне карету. Полицейский поднес к губам свисток и издал пронзительный свист. Вскоре послышался стук приближающейся кареты. Когда она подъехала, он меня усадил и сказал, сколько следует заплатить.
После похождений Девиля у князя Голицына всем знакомым доктора стало ясно, что он психически болен, но, несмотря на это, он продолжал ежедневно принимать больных, пока не случилось какому-то горячему лорду заехать к Девилю, чтобы попросить его дать ему что-нибудь от зубной боли. Девиль окинул его насмешливым взглядом и сказал: «Я вам советую надеть кринолин».
Лорду не понравилась такая неуместная шутка, он пришел в неописуемый гнев и довел до сведения начальства, что доктор Девиль сошел с ума, а между тем принимает ежедневно больных. Последствием этого заявления стало то, что ежедневный прием больных у Девиля прекратился. Вскоре слухи о болезни доктора дошли и до его брата, который просил, чтобы доктор был освидетельствован, а на имущество его наложили запрещение. Когда несколько докторов съехались в квартире Девиля для освидетельствования и стали задавать ему разные вопросы, Девиль лукаво улыбнулся.
– Господа, – сказал он, – вы приехали свидетельствовать меня; я помню, мне приходилось тоже делать то, что вы делаете нынче, задавать те вопросы, которые вы мне предлагаете. Ну, что же, спрашивайте, я буду отвечать.
Доктора сконфузились и стали опровергать его догадки, но доктор Девиль стоял на своем:
– Зачем вы хотите меня обманывать? Это бесполезно, я глубоко убежден, что вы приехали меня свидетельствовать, потом наложить арест на мое имущество, а меня засадить в клетку, в очень приятное заведение.
Действительно, все эти предположения сбылись. Доктора Девиля отправили с полицейским во Францию, где тот должен был сдать его в дом умалишенных. Оригинально, что сам Девиль учил полицейского, к кому обращаться и как его сдать. Вскоре Девиль там умер.
По возвращении из Парижа Герцен рассказывал очень много о декабристе Волконском, который показался ему очень симпатичен. Двоюродный брат Герцена Левицкий сделал тогда превосходную фотографию с Герцена в сидячем положении, облокотившегося на стол. Фотография эта уцелела у меня; я думаю, она известна в России.
После долгих лет разлуки в Париже Герцен впервые встретился со своей кузиной Татьяной Петровной Пассек. Он много рассказывал о своем свидании с ней, говорил, что Яковлевы дурно поступили с ней, что они завладели частью ее состояния; потому, когда Татьяна Петровна нуждалась в деньгах, он давал ей, сколько она хотела, и никогда не спрашивал обратно. Во мнениях он очень расходился с другом юности. Татьяна Петровна Пассек была религиозна и находила спасение своей родины в монархическом правлении. Они спорили горячо, крепко отстаивая свои убеждения, и расстались с улыбкой, сознавая, что только могила умиротворит их крайние взгляды, но пока они живы, они будут борцами противоположных лагерей.
Вскоре после приезда Герцена из Франции к нему приехали гости, которые нас всех очень интересовали: Иван Сергеевич Тургенев и Лев Николаевич Толстой. Первого мы знали давно, привыкли к его капризам и маленьким странностям, а Толстого мы видели в первый раз.
Незадолго до отъезда из России Огарев и я читали с восторгом «Детство. Отрочество. Юность» Толстого, его рассказы о Крымской войне. Огарев постоянно говорил об этих произведениях и об их авторе.
