Этот праздник был для меня образцом какой-то человеческой пирамиды, внизу которой стоял старый профессор с милой и симпатичной старушкой, а выше них – дети с женами, племянники, внуки, внучки… Я глядела на эти довольные, простодушные лица, все они были близки друг другу… А я… Какой одинокой я почувствовала себя на этом празднике! Если бы можно было, кажется, я убежала бы, чтоб избавиться от неприятного чувства, которое он возбуждал во мне. А старушка Фогт приглашала меня так настойчиво, чтобы доставить мне удовольствие!.. Намерения и последствия! Как это противоположно иногда, подумала я, но в это время глаза мои опустились на мою маленькую дочь, и я поняла, что всё это вздор, что я не одна, что я счастливая мать.
После ужина, поблагодарив амфитрионов этого импровизированного праздника, я удалилась наконец со своей дочерью, которая удивляла всех уменьем держаться непринужденно и не слишком смело в чуждой для нее среде: она спокойно наблюдала за всем, что происходило кругом, и не просилась домой, как делают иногда чересчур избалованные дети. Александр вызвался проводить нас домой по пустынным улицам Берна, объятого сном.
Недели через две после этого праздника кто-то постучал в мою комнату.
–
– Пойдемте посидеть на террасу, – предложила я, – там лучше, чем в этой пасмурной комнате.
Мы вышли и сели на скамью; дочь моя забавлялась, собирая цветы и травы; была поздняя осень, я слегка дрожала.
– Зачем вы так легко одеваетесь? – сказал Серно-Соловьевич. – Ведь, право, холодно.
– Я забыла в Лондоне зимний манто, а покупать не стоит, – отвечала я.
Мы разговорились о России; радовала только надежда на освобождение крестьян, а в остальном мало было утешительного. Серно-Соловьевич ехал в Лондон, а оттуда… домой…
– Вы ошибаетесь, слишком мало перемен, – возразил он.
На его вопрос, буду ли писать в Лондон, я отвечала:
– Я недавно писала, скажите, что вы меня видели, расскажите о нашем разговоре.
Так мы расстались. В то время я видела Серно-Соловьевича в последний раз.
Вскоре прислали из Лондона теплую одежду для меня и для моей малютки, и я решила оставить Швейцарию и возвратиться в Лондон, несмотря на холод. Когда я пришла, по обыкновению, к госпоже Фогт и стала ей рассказывать о моем намерении ехать в Англию зимой, она покачала головой. Ей не нравился этот проект; кроме того, она привыкла к нам, особенно к моей малютке, и ей жаль было расстаться с нами.
– Нет, – говорила она, – по-моему, не так надо сделать; вам следует остаться здесь зиму, а весной Огарев или Герцен приедут за вами.
– Но это немыслимо, – возражала я. – Огарев страдает от такой болезни, которая не позволяет ему ехать одному; а Герцен едва ли рискнет проехать через Германию, а через Францию ему тоже нельзя ехать. Стало быть, никто за мной не может приехать, и лучше, чтоб я ехала сама.
Я привела в исполнение это крайне необдуманное намерение, и, к счастию, моя дочь вынесла без болезни переезд из Швейцарии в Лондон через Париж, куда мне писали заехать к Мальвиде фон Мейзенбуг, с которой жила маленькая Ольга Герцен. Моя малютка имела к последней большую привязанность, и все наши хотели, чтобы дети свиделись хоть ненадолго.
Переезд в Англию был труден, потому что стоял необыкновенный холод. Наконец мы приехали. Герцен и Огарев встретили меня на железной дороге; моя маленькая дочь их узнала, и обоюдная радость была бесконечна.
Кеб, взятый нами у дебаркадера, остановился перед домом, стоящим отдельно; это был
