– Вот почему я к вам не решалась ехать, я боялась какой-нибудь встречи, особенно с князем Долгоруковым; я чувствовала, что встречу его здесь. Сколько раз он у меня обедал, ведь я была замужем за его двоюродным братом и… бежала с Нефталем… Я была очень несчастна в замужестве… Вероятно, князь меня узнал так же хорошо, как я его, но какой такт, какая деликатность с его стороны…
С тех пор князь Долгоруков бывал часто у госпожи Нефталь, обедал у них, восхищался их сыном. Это был действительно замечательный ребенок: очень крупный для своего возраста, смуглый, кудрявый, с огромными черными глазами, он мог бы служить прекрасной моделью для изображения Иоанна Крестителя в детстве. Отец его, как сказано выше, был еврей красивой наружности, а мать – грузинка из царственного дома грузинских князей. После нашего отъезда на континент в 1864 году Нефтали уехали навсегда в Америку, где Нефталь приобрел большую славу как медик.
Между прочими соотечественниками, приезжавшими к Герцену, помню Об-ва. Он мало говорил, казалось, всматривался в деятельность издателей «Колокола». Вскоре он сблизился с Огаревым и усердно помогал ему в изложении нужд народа в брошюре под названием «Что нужно народу». Наружности он был довольно симпатичной, среднего роста, широк в плечах, носил огромные усы, напоминавшие покойного короля Италии Виктора-Эммануила. Об-в прожил довольно долго в Лондоне и в то время очень сочувственно относился к Герцену и Огареву.
Около того же времени явился в Лондон один молодой натуралист по фамилии Борщев. Он был страстный естествоиспытатель. Кажется, он мало занимался внутренним политическим строем России, но энергично работал в своей сфере и ждал всех благ для человечества только от науки. Он был весь поглощен исследованиями, наукой. В молодости Герцен тоже много и горячо занимался естественными науками и потому, быть может, отнесся с большой симпатией к Борщеву и не переставал говорить, что был бы счастлив, если бы судьба послала его дочери такого мужа, как Борщев. Но Борщеву и Н.А. не суждено было встретиться на жизненном пути.
Одно лето мы провели в Торки (в Девоншире). Мальвида Мейзенбуг приехала туда из Италии с Ольгой, я из Лондона с Наташей и моей малюткой. Огарев и Герцен только навещали нас, но не могли жить постоянно в Торки, потому что обстоятельства требовали их присутствия в Лондоне: дела «Вольной русской типографии» и прием соотечественников, которые приезжали для свиданья с издателями «Колокола» и привозили много материала для типографии.
В это лето вздумала навестить Герцена Татьяна Петровна Пассек. Она приехала в Лондон и телеграфировала ему; тогда он поспешил оставить Торки и встретил ее на железной дороге. Мы все ей очень обрадовались; она имела какой-то дар привлекать к себе людей своей мягкостью и чисто русским добродушием. К несчастию, она пробыла у нас очень недолго. Скоро Мальвида Мейзенбуг собралась и уехала в Италию с обеими дочерьми Герцена; дорогой они заехали в Ниццу, где была похоронена жена Герцена. Оттуда Наташа (старшая дочь) написала мне в Лондон, рассказывая о своих воспоминаниях, относящихся к кончине матери. Это письмо было напечатано Татьяной Петровной Пассек в одном из томов ее воспоминаний «Из дальних лет».
В бытность Бакунина в Лондоне между приезжими из России помню одного армянина по имени Налбандов. Он был лет тридцати, некрасивый, неловкий, застенчивый, но добрый, неглупый, полный сочувствия ко всему хорошему. Он обладал большими средствами, как было заметно и как мы слышали раньше от его товарища С. Окончив курс, кажется, в Московском университете, он путешествовал для своего удовольствия, бывал в Китае; по возвращении в Россию слышал о «Колоколе», о Герцене и решил побывать в Лондоне.
Когда он в первый раз приехал к Александру Ивановичу, он едва мог говорить от замешательства, однако потом, обрадованный радушным приемом Герцена, очень часто бывал у нас. Бакунин им окончательно завладел; каждый день ходил с ним по Лондону и настоял, чтобы Налбандов сделал свою фотографическую карточку. Это желание было исполнено очень оригинально: Налбандов снял свою карточку, сидя спиной с газетой в руках. Этот странный человек прожил месяца два в Лондоне, совершенно довольный своим пребыванием в Англии и не принимая никакого участия в делах русской пропаганды. Однако на возвратном пути в Россию он был арестован и посажен в какую-то крепость на востоке, где, вероятно, его позабыли.
Он погиб от неосторожности Бакунина, который расхвалил его в письме к кому-то из своих родных в России. Письма Бакунина, конечно, вскрывались на почте. Было дано знать на границу, и Налбандов поплатился за дружбу с Бакуниным. Мы никогда не слыхали более об участи этого достойного человека. Грустно признаться, что не один Налбандов пострадал от неосторожности Бакунина. Последний в письмах имел какую-то чисто детскую невоздержанность на язык.
