Я не говорила еще о том, что до освобождения крестьян приезжали три члена Жонда, подпольного правления в Варшаве; между ними помню имя Демонтовича. Они приезжали затем, чтобы заручиться помощью Герцена. Увидав их, Бакунин начал было говорить о тысячах, которые Герцен и он могут направить куда хотят. Но, слушая Бакунина, они вопросительно смотрели на Герцена, который сказал откровенно, что не располагает никакой материальной силой в России, но имеет влияние на некоторое меньшинство своим словом и искренностью.
Сначала Герцен убеждал этих господ оставить все замыслы восстания, говоря, что не будет пользы. «Россия сильна, – говорил Герцен, – Польше с ней не тягаться. Россия идет путем постепенного прогресса, пользуйтесь тем, что она выработает. Ваше восстание ни к чему не поведет, только замедлит или даже повернет вспять ход развития России, а стало быть, и вашего. Передайте Жонду мои слова. В чем же может состоять сближение между нами? – продолжал Герцен. – Жалея Польшу, мы не можем сочувствовать ее аристократическому направлению; освободите крестьян с землею, и у нас будет почва для сближения».
Но посланные Жонда молчали или уклончиво говорили, что освобождение крестьян в Польше еще не подготовлено. Тогда Герцен возразил, что в таком случае не только русские не будут им сочувствовать, но и польские крестьяне поймут, что им не за что подвергаться опасности, и примкнут в конце концов к русскому правительству, что позже и произошло в действительности.
Так посланники и уехали обратно, не получив от Герцена никаких обещаний.
После варшавских волнений и во время мероприятий со стороны русского правительства для усмирения покоренной страны приехал к Герцену русский офицер Потебня, который оставил свой полк, но продолжал жить в Варшаве, где появлялся во всех публичных местах то в статском платье, то в одежде ксендза или монаха. Иногда он сталкивался со своими сослуживцами по полку, но никто не узнавал его. Потебня был блондин, среднего роста, симпатичной наружности. Герцен и Огарев его очень полюбили и уговаривали остаться в Лондоне, но он не согласился. Говорили, что он влюбился в польку и перешел на сторону поляков. Он приезжал несколько раз в Лондон; в последний раз он говорил:
– Я не буду стрелять в русских, рука моя не поднимется.
– Оставайтесь с нами, – возражал Герцен.
– Нельзя, – отвечал он с печальной улыбкой.
Потебня был необыкновенно ласков с детьми. Моя старшая дочь, тогда четырех лет, очень полюбила его. Присутствуя часто при разговорах, но занятая своими игрушками, казалось, она ничего не замечала. Однако мы были раз поражены ее словами, обращенными к Потебне. Это было в последний вечер, проведенный им в
– Милый Потебня, не уезжай, останься у нас.
– Нельзя, – отвечал он, – но я скоро приеду, я ведь недалеко еду, на юг Франции.
– О нет, – сказала она, – ты едешь в Польшу, тебя там убьют.
Тогда Герцен вскричал:
– Нас не слушаете, послушайте хоть голоса ребенка, который вам делает такое тяжелое предсказание!
Но Потебня был непоколебим в своем решении и уехал в Польшу на другой же день. Русская пуля сразила его вскоре.
Возмущение в Варшаве принесло ожидаемые плоды. Началась реакция; из Петербурга приходили неутешительные вести, там появилось общество «Земля и Воля». Огарев и Бакунин приняли предложение быть членами этого общества, но Герцен сильно против этого восставал. «Мы стоим отдельно, – говорил он им, – наша программа известна, нам смешно быть членами какого бы то ни было общества».
В Петербурге издавались листки под заглавием «Великоросс». Общество было возбуждено, особенно молодежь, везде происходили обыски. При обыске у Михайлова был найден листок «Великоросса» и улики, доказывавшие, что Михайлов сам печатал эти листки. Он был сослан в Сибирь.
