По этому поводу Мадзини однажды рассказывал мне о своих странствиях из Англии в Италию. Ему было легче, чем кому-либо другому, укрываться, потому что он был одинаково популярен в замках итальянской знати и в самых бедных лачугах. Однажды он находился в доме бедного крестьянина. Последний сказал Мадзини, что вся полиция на ногах и разыскивает его. Боясь навлечь ответственность на этого преданного человека, Мадзини живо собрался и вышел в поле. Вскоре он заметил полицейского, который внимательно посмотрел на него и подошел к нему:
– Давайте паспорт, – сказал он грубо.
– Паспорт? – повторил Мадзини, прикидываясь удивленным. – Да ведь я просто гуляю, иду недалеко.
– Всё равно, давайте паспорт, – повторил полицейский.
Мадзини вынул свой бумажник и, порывшись в нем, подал паспорт.
– Хорошо, – сказал полицейский, – дайте еще другой.
– Как другой, – возразил Мадзини с удивлением, – разве имеют по два паспорта?
– У вас только один! – воскликнул радостно блюститель порядка.
– Разумеется, – отвечал Мадзини.
– Ну так идите с Богом, я думал, что вы Мадзини, нам сообщено, что у Мадзини всегда три паспорта.
И полицейский спокойно удалился.
В другой раз Мадзини находился в замке преданных ему людей. Вдруг хозяйка дома говорит ему, расстроенная, что она только узнала о том, что его ищут; подозревают, что он в замке, и хотят окружить замок со всех сторон. Что делать? Они взглянули в окно и увидели, что действительно множество солдат и полицейских расположилось кругом замка.
– У меня блестящая мысль! – вскричала хозяйка дома и, обратившись к слуге, приказала сказать кучеру, чтобы он немедленно заложил лошадей в дорожную карету. Мадзини понял, в чем состояла блестящая мысль хозяйки, и прилепил черную бороду с усами и бакенбардами. Когда карета была подана, Мадзини подал руку высокопоставленной соотечественнице и храбро прошел к карете мимо всех полицейских, которые приняли его за мужа уважаемой владелицы замка и почтительно поклонились.
Возвращаясь к Гарибальди, я должна сказать, что всего более удивлялись той простоте, с которой он совершал геройские подвиги, и совершенному его бескорыстию.
Выгнав последнего Бурбона с неаполитанского престола, он мог бы сделаться главой в этом королевстве. Нет, он не берет ничего для себя, он желает только единства Италии и подносит эту двойную корону Виктору-Эммануилу, не прося, не желая никакого вознаграждения. Когда он стал не нужен отечеству, он сумел, сложив оружие, стушеваться в частной жизни; но тем не менее по-прежнему остается необыкновенным человеком. Кто не слыхал сотен рассказов, касающихся его отваги и беспредельного самоотвержения?
Однако между ним и Мадзини произошло какое-то охлаждение, и их примирению, этому важному событию в революционном мире, было суждено совершиться в нашем доме. Но надо рассказать по порядку.
Мадзини желал приезда Гарибальди, потому что полагал, что при популярности последнего ему не трудно будет набрать денег у англичан для осуществления дальнейших революционных планов. Гарибальди согласился на доводы и просьбы мадзинистов.
Когда мы прочли в газетах о дне приезда Гарибальди, Герцен предложил мне ехать с ним в Лондон, чтобы увидеть всё своими глазами. Огарев не поехал с нами, потому что толпа действовала на него удручающим образом.
Действительно, без преувеличения, это был царский въезд! Велик английский народ, когда отдается своим симпатиям! Он, который обыкновенно кажется таким сдержанным, холодным, в дни этих проявлений внушает любовь большую, чем всякий другой народ.
По улицам, ведущим к дебаркадеру (расстояние в несколько верст), на который должен был прибыть Гарибальди, всё было покрыто народом. Экипажи проезжали с трудом, и то шагом. Балконы и окна были убраны коврами и цветами; у колонн на выступах домов, везде, где было возможно, ютились люди в самых разнообразных позах: иные держались одной рукой и висели над толпой, чуть не падая. На всех лицах видно было выражение какого-то напряжения, нетерпеливого ожидания. Везде, где можно было, устроили подмостки, и я тоже стояла на каких-то подмостках, и стояла уже четыре часа, а Гарибальди всё не было. Боясь оставить детей на такой неопределенный срок, я вернулась в Теддингтон, а Герцен дождался появления знаменитого революционера.
Возвратившись домой после восторженной встречи, Герцен был очень взволнован. Хотя он видел не раз многочисленное стечение народа, но никогда не замечал такого единства и одушевления всех присутствующих. Вот что я помню из его рассказа.
Он долго еще дожидался. Наконец в толпе сделалось движение, и по ней пробежал на далекое расстояние гул: «Едет!» Потом наступила полнейшая тишина.
