Мы собирались уже оставить Лондон, потому что Герцен находил удобнее и дешевле жить в то время в окрестностях Лондона. В пятнадцати минутах по железной дороге от Лондона было местечко Теддингтон, состоявшее из длинной улицы, где были расположены загородные дома с большими роскошными садами и частые домики с различными маленькими лавками для удобства занимающих большие дома. Там Герцен нашел довольно просторный дом с большим садом, куда мы и переехали все, а также и Варвара Тимофеевна с Марусей. Типографию тоже перевезли в домик с садом, отстоявший от нашего не более чем на десять минут ходьбы. Туда перебрался Чернецкий со своей сожительницей Марианной; детей у них не было.
Наш новый дом имел только одно большое неудобство: за ним находилась какая-то фабрика и часто в саду пахло растопленным салом. Но доктор, навестивший нас в Теддингтоне, уверял, что это совершенно безвредно для детей, и потому мы смиренно выносили эту неприятность. Из нашего интимного кружка один Тхоржевский остался в Лондоне, но он приезжал в Теддингтон по крайней мере два раза в неделю, отчасти по делам, отчасти из привычке к нашему семейству, которого он был как бы необходимым членом. Он испытывал к Герцену и ко всем нам бесконечную преданность, которую доказал даже после кончины Герцена.
Перед нашим отъездом из Лондона Герцена посетили трое русских. Они казались еще очень молоды, едва кончившие курс в каком-то университете. Герцен был так поражен беседой с ними, что даже не спросил их имена, а впрочем, говорил позже, что и не жалел об этом. Вот что он сообщил о свидании с ними: они рассказали Герцену, как с Польского восстания стали теснить учащихся, как все светлые надежды России мало-помалу померкли. Конечно, Герцен слышал уже обо всем этом; он возразил:
– Что же делать, надо выждать; когда реакция пройдет, Россия опять будет развиваться и исполнять свои исторические задачи.
– Но это долго, – возразил один из них, – в молодости терпенья мало; мы приехали затем, чтобы слышать ваше мнение; мы хотим пожертвовать собой для блага отечества и для того решились на преступление…
– Не делайте этого, – возразил с жаром Герцен, – это будет бесполезная жертва, и она поведет к еще большей реакции, чем Польское восстание. Обещайте мне оставить эту мысль, помните, что этим поступком вы принесете только большой вред отечеству. Возьмите любую историю, и вы найдете в ней подтверждение моих слов.
Они сознались в незрелости своей мысли и уехали убежденные.
В Теддингтоне однажды Герцен получил из Парижа русское письмо на клочке бумаги, очень нечетко и странно написанное, в котором было сказано, что такого-то числа Гончар, начальник некрасовцев, будет на дуврском дебаркадере для свидания с Александром Ивановичем, которому Гончар желает здоровья и всех благ земных. Герцен понимал, что раскольнику Гончару будет трудно в нашем доме с пищей, потому велел Жюлю приготовить обед преимущественно из свежей рыбы, омаров и прочего.
На следующий день, в назначенный час, Герцен поехал в Лондон на дебаркадер и встретил там Гончара; они тотчас узнали друг друга. Гончар, может быть, видел фотографические карточки Герцена, но последний не видал, конечно, карточек Гончара.
Вечером они прибыли в Теддингтон. Гончар был небольшого роста, лет пятидесяти на вид, некрасивый, украшенный турецкими орденами. Он был очень сдержан и малоречив, особенно в первый вечер. В его чертах соединялись выражения добродушия и хитрости; можно было поручиться, что этот человек никогда не проговорится. Небольшие серые глаза его были исполнены ума и некоторого лукавства. Он скоро привык к нам и стал разговорчивее. В оборотах его речи было что-то восточное.
Сначала мы посидели немного в гостиной; скоро Огарев вернулся с обычной прогулки; ждали только его появления, чтобы подать обед. Горничная доложила, что суп на столе. Мы перешли в столовую и сели за стол, но бедный Гончар с брезгливостью раскольника посматривал на постные блюда и наконец решился выпить стакан молока с белым хлебом. В продолжение всего его пребывания в Теддингтоне молоко и хлеб были единственной его пищей. Впрочем, он казался равнодушен ко всему материальному. Он не говорил, зачем приехал, даже наедине с Герценом; но последний понял, что Турция начинала теснить некрасовцев и они желали бы скорей получить поддержку от революционной партии, чем от русского правительства, к которому относились недоверчиво и которого даже побаивались. И теперь они желали убедиться, располагает ли партия Герцена какой-нибудь материальной силой. Конечно, Герцен никого не обманывал и не преувеличивал своего влияния в России, и Гончар мог убедиться, что ничего особенного из его поездки выйти не могло. Но все-таки он был рад узнать русского, о котором поминалось иногда в газетах всей Европы.
