В доме Столыпиных m-lle Michel очень сблизилась с дочерью поэта Козлова и потом была с ней в постоянной переписке. Козлова из любви к отцу не вышла замуж. Это была даровитая и преданная натура; она посвятила свою жизнь отцу, старому, одинокому и вдобавок слепому. Из нас двух с сестрой я любила m-lle Michel больше и так страстно в первые годы ее пребывания в нашем доме, что мы обе с ней страдали от этой привязанности; я ревновала ее и к баронессе Котц, которая в то время жила у нас, чтобы учиться у m-lle Michel французскому языку. Эта девица впоследствии ушла в монастырь и позже сделалась бородинской игуменьей.
В 1848 году мы путешествовали с m-lle Michel, но тогда я и сестра вступили в неприятную фазу освобождения, возымели новое, горячее отношение к семейству Герцена. Мы нехорошо, угловато освобождались, и бедной m-lle Michel было нелегко перенести эту неприятную эпоху нашего существования, но она и тогда не переставала нас любить. По возвращении в Россию она приняла предложение княгини Трубецкой. Это было последнее ее место. С княгиней она никогда не сближалась, находя ее светской, холодной натурой. Тут у m-lle Michel были две ученицы; меньшую из них она горячо любила и со всеми своими русскими воспитанницами оставалась во всю жизнь в дружбе и в переписке, но, мне кажется, я была самая любимая из всех; хотя мнения, взгляды наши были совсем противоположны, но, не разделяя их, m-lle Michel уважала во мне мою искренность, любила и жалела за тяжелую, роковую судьбу.
Хотя m-lle Michel почти никогда не оставляла своего монастыря, но по странной случайности я видела ее два раза в Париже в самые тяжелые для меня дни: в 1864 году, когда скончались мои малютки, и в 1870 году, во время болезни Герцена.
Продолжаю свой рассказ: из Меца мы поехали в Кольмар; это было летом. Герцен, уже больной, очень страдал от жары и бессонницы: аппетита у него не было, может быть, от невыносимой духоты. В Кольмаре мы расспросили о расстоянии до Бебленгенма и решили остаться в Кольмаре на два дня для отдыха.
Герцен ходил в музей в Кольмаре и брал с собой мою дочь. Когда привратник подал Герцену книгу, где посетители записывали свои имена, Герцен написал свое имя. Привратник машинально следил за пером и читал имя, вероятно, ожидая какой-нибудь невозможной для французского произношения русской фамилии; вдруг он взглянул на Герцена и воскликнул:
– Как, неужели я вижу господина Герцена, того, который занимался изданием русской газеты в Лондоне? Изгнанника? Неужели?!
– Да, это я, – отвечал Герцен со своей обычной приветливостью.
– Так позвольте мне пожать вашу руку, я так счастлив! – говорил привратник с одушевлением.
– Неужели вы слышали о нашей деятельности? – спросил не без удивления Герцен.
– Вас везде знают и любят во Франции, – возразил тот, – сегодня счастливый для меня день, я его не забуду.
Герцен возвратился домой в светлом расположении духа: его глубоко трогало всякое изъявление симпатии, особенно со стороны простых людей, тем более что относительно России с 1862 года воцарилось какое-то отчуждение: тут были недоразумения с одной стороны, клеветы – с другой. Герцен не принимал никакого участия в польских делах, как это ошибочно утверждали госпожа Пассек и другие. Он имел к Польше то же отношение, как Гладстон к Ирландии, а всё же никто не может упрекнуть Гладстона в нелюбви к Англии79.
На другой день, часов в десять утра, мы взяли коляску и поехали в Бебленгейм. Здание пансиона занимало большое пространство, перед пансионом были разбиты цветники, позади виднелся большой сад, а за ним прекрасный парк. Нас подвезли к крыльцу того корпуса, в котором помещалась директриса, или, лучше сказать, основательница этого заведения. Теперь не могу припомнить ее имени; очевидно, что это была развитая женщина, так широко понявшая задачу женского воспитания.
Нас провели в маленькую приемную; там Герцен вынул свою визитную карточку и попросил горничную передать ее директрисе и сказать, что, если возможно, мы желали бы осмотреть пансион.
Директриса не заставила нас долго ждать. Это была худощавая брюнетка средних лет, небольшого роста, приветливая, живая. В ней виден был тот тип предприимчивых француженок, которые, раз задавшись какой-нибудь целью, неуклонно идут к ней и достигают ее.
Эта госпожа N.N. была с нами очень любезна. Она спросила Герцена:
– Вы тот господин Герцен, который долго жил в Англии, известный эмигрант?
– Да, я эмигрант и жил лет двенадцать в Лондоне, – отвечал Герцен.
– О, так позвольте мне послать поскорей за господином Масе, он будет так рад, так счастлив! Какой необыкновенный случай!
