Вообще из поездки в Эльзас и Лотарингию Герцен вынес такое впечатление: Эльзас, как он находил, с грустью смотрит в направлении Франции, на пустые разглагольствования депутатов в палате, и не испытывает немецких симпатий. Заметно было, что Эльзас привлекала отдельная, самостоятельная жизнь, вроде той, которой живет Швейцария. После Седана, от неожиданного, поразительного для нашего времени насилия, в этих несчастных провинциях развилось сильнейшее патриотическое чувство к Франции.
Первый раз, когда Герцен ездил в Виши, он был там один и, кажется, в эту поездку и познакомился с одним из Шофуров. Второй раз, когда он осенью собрался в Виши, он говорил нам с Наташей, что если найдет возможным, то попросит нас приезжать и возьмет для нас комнаты. Получив известие, что он ждет нас, мы поехали втроем в Виши и остались там до конца его лечения. Порядки лечебного заведения мне казались очень странными: с утра ничего не подавалось, больные рано отправлялись пить воды и прогуливаться, в десять часов утра подавали обед в пять блюд, и в шесть часов вечера – такой же. Мне было очень трудно привыкнуть есть мясо с утра, потому мне одной подавали кофе вместо утреннего обеда. Каждый день на столе появлялась свежая земляника, хотя дело было в конце октября; ее называли
Помню, что, оставив Виши, мы доехали все вместе до Лиона. С тех пор как мы переехали на континент, Лион часто оказывался на нашем пути; Герцен любил этот старинный, мрачный город; мы останавливались неизменно в «Hôtel de l’Europe». Гостиница эта была очень просторная, нам отводили несколько комнат подряд, в стороне, где не было слышно шума приезжающих и уезжающих; вдобавок хозяйка, средних лет женщина с приветливым лицом, заслужила расположение Герцена своей неизменной симпатией к моей дочери.
Герцен любил отдыхать в Лионе неделю, иногда и больше. Он ходил ежедневно в разные кофейни читать газеты; ему очень нравился в Лионе рабочий класс, более серьезный и осмысленный, чем в других городах. В этот раз помню, мы осматривали шелковые фабрики, или, лучше сказать, ткацкие. Герцен разговаривал с рабочими, конечно, более всего об их производстве.
На этот раз мы скоро расстались; Герцен поехал в Женеву для свидания с Огаревым и решения разных вопросов по типографии. Мы проводили его на железную дорогу и смотрели вслед поезду, уносившему его от нас; а затем продолжали наш путь, цель которого была Ницца. В Марселе мы остановились в пансионе вблизи моря. Не помню, кто нам рекомендовал этот прелестный уголок. Впрочем, пансион был будто для нас одних, посторонних – никого. Здание пансиона было одноэтажное и невысокое, но зато имелась длинная терраса, где по утрам мы пили кофе.
С террасы открывался великолепный вид на море, из-за утреннего тумана виднелся остров и на нем башни, которые своими белыми очертаниями резко выделялись на синеве моря и неба, когда утренний туман начинал опускаться. Мы заглядывались на эту живую картину и жалели, что Герцена нет уже с нами. Он так понимал и любил природу!..
Если и в Герцене допустить пятно, как на солнце, то это должно быть его непонимание музыки. Он любил оркестровую музыку, любил слушать народные гимны, исполняемые как «Марсельеза» или итальянский гимн, восхищался «Камаринской», которую исполнил оркестр в Лондоне под руководством князя Голицына, любил духовную хоровую музыку, но вообще Гайдн, великий своей простотой, разнообразный и гениальный Бетховен, Моцарт и другие отцы музыкальной науки были не совсем доступны Герцену, не поглощали его внимания. Это меня немало удивляло и составляло резкую противоположность с Огаревым.
Мы прожили с неделю в Марселе, уходя с террасы только чтобы лечь спать. Наши комнатки были рядом и казались нам какими-то уютными кельями. Мы писали в Женеву, как нам здесь понравилось, но все-таки пришлось проститься с нашей террасой и продолжать путь в Ниццу. Здесь мы остановились в
