Я вспоминаю разные события, которые нас поразили в наш последний приезд в Париж: например, историю убийства Виктора Нуара Пьером Бонапартом, которое наделало тогда много шума и вызвало манифестации во время похорон Нуара83.
На этот раз мы застали в Париже Сергея Петровича Боткина с семейством, чему Герцен очень обрадовался. Сергей Петрович надеялся тогда, что сильный организм Герцена победит диабет, вышло наоборот; но доктора не могут предвидеть роковые случайности, которые имеют иногда такое решающее влияние на болезнь.
Мы остановились в «Гранд-отеле», в четвертом этаже. Сергей Петрович был, как всегда, мил и внимателен. В его прекрасной улыбке было столько света и доброты, что я находила его красивым; особенно приятно поражало меня, когда он останавливал взгляд на Герцене с такой неподдельной любовью и восторгом. Герцен был тоже очень рад свиданию с ним, ему даже становилось лучше при Сергее Петровиче.
Мы сидели дома в небольшом салоне и почти весело разговаривали о том, что, вероятно, можно будет здесь устроиться; для Наташи здесь будет подходящее и даже интересное общество, относительно образования нечего было и говорить: тут можно было найти всё желаемое… Вдруг Герцену подали от его сына письмо, в котором последний говорил, что Наташа очень занемогла и он просит отца немедленно ехать во Флоренцию.
Зная здоровую комплекцию дочери, Герцен недоумевал и послал телеграмму, спрашивая, какая болезнь. В непродолжительном времени он получил ответ и молча подал мне телеграмму, а потом сказал: «Лучше бы я узнал, что ее нет на свете». В телеграмме было сказано: «DJrangement des facultJs inllelectuelles»84. Ужасная неосторожность как будто парализовала его. Он сидел в каком-то оцепенении, бледный, и не думал собираться; очевидно нельзя было отпустить его одного, да и сам он сказал: «Лучше поедем все вместе».
Я живо уложила самые необходимые вещи, и мы, расплатившись в отеле и не успев проститься ни с кем в Париже, поехали наудачу на дебаркадер южных дорог: там поезда ходят часто. Нам пришлось не ждать, а спешить: Герцен взял билеты, я сдала чемоданы, а моя дочь, тогда лет десяти, взяла в буфете съестные припасы на дорогу и сумела сама расплатиться. Мы ехали безостановочно. Это было очень тяжело для нас всех, но в особенности для ребенка. Как будто понимая важную причину нашей поспешности, дочь не жаловалась и с нетерпением желала доехать, чтобы увидать Наташу. Герцен ехал почти всю дорогу молча; внутренняя тревога, нетерпение виднелись на его измученном лице.
Наконец мы добрались до Генуи; оттуда Герцен продолжал путь уже один, а мне велел ждать в Генуе вестей: если больная в состоянии ехать, то Герцен привезет ее и вместе вернемся в Париж, если же доктор предпишет ей пробыть еще некоторое время во Флоренции, то Герцен даст нам знать и мы тоже отправимся во Флоренцию.
Через день, по предъявлении карточки, нам в почтамте подали письмо и телеграмму. В телеграмме было только сказано ждать письма, а в письме говорилось, чтобы мы ехали немедленно во Флоренцию. Так мы и сделали. Когда поезд остановился на флорентийском дебаркадере, мы увидали Александра Ивановича с сыном. Они приехали нас встретить, взяли коляску и повезли нас прямо на дачу, купленную Александром Александровичем. Там мы увидали сначала жену Александра Александровича и его первенца, прелестного ребенка, которым Герцен был восхищен; потом мы пошли к больной, она нам очень обрадовалась, однако Герцен нашел, что для больной и для нас всех удобнее жить теперь в городе. И потому на другой день мы переехали в «H^tel de France», где Герцен снял уже несколько комнат в ожидании нас.
Мы провели в этом отеле около двух недель; опять пришлось расстаться с моей дочерью, которую я временно поместила с Мейзенбуг и Ольгой, а сама осталась с Наташей. Из семьи, кроме меня, некому было ходить за ней. Мейзенбуг не бралась ходить за больной, а доверять ее чужим мне не хотелось. Правда, по совету доктора, до моего приезда пригласили одну знакомую, мисс Реймонд (негритянку), но она, несмотря на свою опытность, только раздражала больную. Тут нужна была не опытность, а любовь.
Как бы то ни было, мой уход увенчался успехом: больная стала поправляться, мало-помалу сон и аппетит возвращались. Но я напрасно искала выражения радости на мрачном лице Герцена: он был убит и не имел силы ни верить, ни надеяться на выздоровление любимой дочери. Он жил в каком-то болезненном выжидании.
Доктор позволил больной оставить Флоренцию и ехать с нами в Париж, где медицинская помощь имелась в б\льших масштабах, чем во Флоренции. С нами ехали моя дочь и Наташа. Александр Александрович провожал нас один: почему-то Ольга и Мейзенбуг не простились с нами.
