В октябре я ездил еще в Кахетию по делам церковных имений. Осенняя погода была прекрасная, и в это время я ближе узнал этот прелестный уголок Закавказского края, жителям коего, для их благосостояния и даже обогащения, недостает только промышленности. По возращении моем в Тифлис, я оставался на месте до весны. Князь Воронцов оказал мне новую милость, доставлением добавочного жалования в 1200 рублей, но случаю совершившегося 50-ти летия моей службы, что для меня в то время было весьма кстати. Здоровье мое в этом году стало как бы несколько ослабевать; я не обращал на то большого внимания, но меня более всего печалила болезнь жены моей, гораздо серьезнейшая моих недугов. Ревматизм, которым она страдала с давних пор, принял вид паралича и 7-го декабря лишил ее употребления правой руки и левой ноги. Она всегда переносила свои страдания с большим терпением и в своих непрестанных занятиях находила успокоение и утешение; она никогда не могла ни минуты оставаться праздной, постоянно что-нибудь делала, работала, рисовала, читала. Теперь же слабость глаз не позволяла ей много питать, а потеря правой руки лишила ее возможности работать. И в первый раз мы видели, что твердость ее духа поколебалась, и, почувствовав бессилие своей пораженной руки, она горько, неутешно заплакала. Она горевала не о руке, а о своих занятиях, любимом труде, составлявшем для лея весь цвет ее жизни. Но уныние ее недолго продолжалось: она безотлагательно принялась с неимоверным терпением и рвением учиться работать, рисовать, писать левой рукой; и хотя конечно не могла достигнуть прежней степени искусства, но с течением времени усвоила навык, давший ей возможность продолжать свои труды и заставлявший удивляться, до чего человек может достигнуть энергией и настойчивостью воли.
Пятого января 1854-го года получено сведение о бессрочном отпуске князя Воронцова, по болезни, за границу. Исправление его высокой должности в его отсутствие было поручено находившемуся при нем старшему генералу Реаду. Н. А. Реад, человек очень приятный, добрый и, как говорят, отличный кавалерийский боевой генерал, о гражданском управлении не имел ровно никакого понятия. Воронцов его назначил к этому важному занятию, надобно полагать, по уверенности, что он не будет уже нисколько отступать от его системы: а свою систему, как вообще, так и в частности, князь ему подробно объяснил и преподал надлежащие наставление[112].
Зимой минувшего года, еще в ноябре, приехала в Тифлис княгиня Долгорукая, жена бывшего посланника в Тегеране, князя Дмитрия Ивановича, близкого родственника моей жены. Она была тяжело больна грудной болезнью, и Тегеранский доктор почему-то ее отправил на лечение в Тифлис, вероятно, чтобы сбыть с рук. С нею приехали две дочери, одна большая, другая маленькая. Они сейчас же по приезде посетили мою жену, которая была рада с ними познакомиться по родству и дружбе со всеми их родными. Княгиня с дочерьми ежедневно бывала у нас, пока болезнь не уложила ее в постель. Воронцовы, принимавшие в них живое участие, предвидя неизбежность печального исхода болезни, пред отъездом своим из Тифлиса просили жену мою и меня, в случае смерти княгини Долгорукой, взять дочерей ее к нам в дом, на время пока отец их приедет за ними или сделает какое-либо о них распоряжение. Жена моя сделала бы это и без их просьбы. Долгорукая скончалась 18-го марта, дочери ее в тот же день перешли к нам и прожили у нас около четырех месяцев. Тем временем отец их, князь Дмитрий Иванович, был переведен сенатором в Москву и летом приехал в Тифлис, где пробыл недели три. Мы с удовольствием проводили с ним многие часы, слушая его любопытные рассказы. Уезжая в Москву с дочерьми, он прослезился, прощаясь с нами, и, став перед Еленой Павловной на колени, просил ее благословения для себя и дочерей своих. Несколько лет спустя, он вступил во вторичный брак, о чем уведомил меня письменно.
Между тем, мои занятия в Совете и текущими делами в экспедиции продолжались особенно усиленно, по той причине, что князь Воронцов желал до отъезда своего, предназначенного в начале марта, разрешить все важнейшие дела. 22-го февраля был получен манифест о войне с Англией и Францией, а 24-го я был с последним докладом у князя Михаила Семеновича; 3-го марта распрощался с ним, а 4-го он выехал. Я уже более его не видал. Не говоря о несомненных государственных, военных и административных способностях и незабвенных заслугах князя Воронцова, — он во многих отношениях был славный человек. Я ему благодарен за многое добро, которое он мне, сделал. Если у него и были слабости, то кто нее из смертных не имел и не имеет их? Усиление их в старости было последствием его недугов, особенно же нахождения при нем некоторых неблагонамеренных людей, а также чрезмерного пристрастия к грузинам, или, вернее сказать, к нескольким отдельным грузинским семействам и личностям, доводившего его иногда до вредных общественному благу распоряжений.