Маме становилось всё хуже, она перестала вставать с постели. У неё началась сердечная водянка, тело распухло, кожа лопалась, вытекала сукровица. Муки были страшные. Ей стали несколько раз в день делать уколы камфары. Первую неделю августа мама совсем не приходила в сознание, мы все по очереди дежурили около неё. Просыпаюсь я 8 августа – в комнате пусто. Я закричала: «Что случилось?» Вошла бабушка (она весной приехала из Кзыл-Орды ухаживать за дочерью) и говорит: «Тише, тише! У тебя больше нет мамы». Я чуть не лишилась чувств.
С террасы принесли топчан, и на него поставили гроб. Вечером, когда мы уже с папой засыпали на маминой кровати, раздался сильный стук в дверь. Приехала тётя Вера с Вуськой – бабушка посылала им телеграмму. Все родственники приезжали на похороны: тётя Наташа [жена дяди Миши], тётя Лёля с Юркой и Павлушкой и мамина двоюродная сестра, которую я не видела, да и потом не встречала. Гроб на подводе отвезли в церковь, где он простоял ночь. Отпевание помню плохо, помню только, что на кладбище потеряла сознание.
После похорон мамы я сильно заболела. Температура была больше 40, всё время была без сознания. В бреду я всё время мечтала увидеть маму и была уверена, что если увижу, выздоровею. Брат Бабарина нашёл у меня нервную горячку. Недели три я была между жизнью и смертью. И вот однажды утром открываю глаза и вижу, что дверь в коридор открыта. А в коридоре напротив двери в комнату стоял наш огромный гардероб. Дверца гардероба открывается, и из него выходит мама, улыбаясь. Минут 5 я смотрела на неё, не в силах пошевелиться. Потом позвала папу. Прибежали все: папа, бабушка и тётя Катя. И я им всё рассказала. К вечеру температура у меня была нормальной, а через два дня я встала.
ФЗУ размещалась в Подлипках при военном заводе. Туда пошли почти все ребята из нашего класса. Но так как я проболела начало занятий, я не попала в группу со своими ребятами, а попала в сборную, но дружную. Группа делилась на два лагеря: в одном верховодила Галя Егорова из Мытищ, дочь завуча школы, где учились все мытищинские ребята, в другом лагере, куда входили ребята из остальных школ, лидером была я. В нашем лагере был мальчик-красавец Витя Жуков из Щёлкова, мы с ним очень подружились. Из девочек я подружилась в Лялькой Вороновой, которая тоже жила в Старых Горках на 5-й линии. Мы всегда вместе ездили на учёбу, работу и домой. Один день у нас с утра были классные занятия, другой – практика в учебном цеху во вторую смену, которая кончалась в 12 час. ночи. На станции нас встречали по очереди мой и Лялин отец.
Среди зимы после маминой смерти папа очень сильно болел плевритом, после болезни был слаб. 1932 год был особенно голодным. Папа поступил счетоводом в пекарню при трудкоммуне и получил карточку для служащих, а хлеба в пекарне ел вдоволь. [Это была коммуна для малолетних преступников от 16 до 21 года, в ней снимали «Путёвку в жизнь». Коммуна располагалась в с. Костино, примерно в 2 км к югу от ст. Болшево.] При трудкоммуне (в народе её называли колония) была фабрика-кухня, в которой папа имел право на обед. В дни, когда я работала во вторую смену, и в выходные мы с тётей Катей ходили в Костино за обедом. Раздатчица, видя, что мы вдвоём берём один обед, стала давать нам два первых, а потом и двойной гарнир ко второму.
У меня была рабочая карточка 1-й категории группы «а». Приходилось по полдня проводить в магазине. Мы с Лялькой занимали очередь в заводском магазине и везли домой хлеб – папа мог есть в пекарне, сколько хотел, но выносить запрещалось. Потом возвращались в Подлипки в очередь. Катались по 2 раза в день туда и обратно, а от станции надо было протопать до дома 2,5 км!
Весной разлилась Клязьма. Обычно мы ходили до станции через большой проезжий мост, но в этот день утром он был весь в воде, и нас с другими людьми переправили на лодке. После уроков мы с Лялькой из-за наводнения не повезли домой хлеб, а остались стоять в очереди. Перед майскими праздниками должны были давать селёдку, повидло и ещё что-то редкое. Продукты мы выкупили, но чуть не опоздали на последнюю электричку. Приезжаем в Болшево – на платформе никого нет. Встречать нас должен был Лялин отец. Мы пошли к переправе – лодок, конечно, нет и в помине, но вода сильно спала. Хотели пойти через мост, но подумали, что отец Ляли встречает нас в обход, на шоссе и пошли к фабрике.
Дальше надо было идти через болото по деревянному настилу. Видим, он в воде, а перил не было. Как мы по этим мосткам в темноте пробрались, до сих пор понять не могу. Потом надо было подняться по деревянной лестнице – ступеней 30. Подходим к лестнице и видим: на скате обрыва что-то качается на дереве. Мы дико закричали, а тут ещё наверху лестницы выросла какая-то фигура. Лялька от страха в воду свалилась. К счастью, оказалось, что это её отец. Он выходил встречать нас несколько раз, очень устал, присел на лавочку и заснул. На другой день мы узнали, что кто-то повесился на дереве у лестницы.