Летом у нас пропал Джек. Папа пошёл на станцию провожать Диму и взял Джека с собой. Вернулся один, Джек бесследно исчез.
Заведующим пекарней, в которой работал папа, был мужчина лет 40, Мурейкин, из колонистов. Пекарями работали колонист Петров и вольнонаёмный старик Иохелес. Петров был сыном известного ленинградского хирурга. Мальчишкой во дворе познакомился с ребятами из воровской «малины», которые свели его с главарём. Петров обокрал родителей, убежал из дома и стал воровать в поездах. Когда попался, на суд вызвали отца, и тот публично от сына оказался. [В РУВИКИ упоминаются только две дочери и один сын хирурга-онколога Н.Н. Петрова – искусствовед и писатель Всеволод, друг Н.Н. Пунина.] У Петрова была жена – бывшая любовница главаря банды медвежатников. Петров и его жена после ликвидации колонии остались в Костине.
У старика Иохелеса в колонии был сын Изя, двоюродный брат очень известного в те годы пианиста [Александра Львовича] Иохелеса. Изя, парень 22-23 лет, Мирейкин и Петров часто бывали у нас в гостях. Очень славные люди. Приносили пирожные, сладкие булочки, что тогда было сверхделикатесом. Папа часто над ними посмеивался: «Не верю я, что вы были урками!» И однажды они его проучили. В пекарне шло собрание. Изя с невинным видом спрашивает: «Дмитрий Дмитриевич, который час?» Папа лезет в карман за часами, а их нет. А они у него были червонного золота, именные, с крышкой – подарок за концерты для раненых (их оставил у себя Дима). Часы, конечно, вернули, но попросили не брать их больше на работу, никого не дразнить.
Когда мы переехали к Ирисовым, комнаты не запирали. Гости из коммуны приходили, сидели одни, нас дожидались. Хозяйка Елизавета Павловна возмущалась этим. Однажды у неё пропала курица. Она, конечно решила, что виноваты колонисты. Папа сказал им об этом, они обиделись до слёз, но вечером курица была дома. И Елизавета Павловна перестала их бояться.
Изя Иохелес усиленно ухаживал за мной и несколько раз делал через папу предложение. Уверял, что у него есть огромное богатство, он был «спец» по золотым вещам. Папа пересказывал мне это, и мы смеялись от души.
Раз в месяц колонистам за примерное поведение давали пропуск в Москву, в котором время возвращения значилось с точностью до минуты. Если колонист опаздывал и попадался с поличным, в любое время суток созывалось собрание, и решение всегда было одно – «стенка». Изя как-то задержался минут на 10 из увольнения, опоздал на электричку, и его расстреляли. К его отцу пришёл колонист и сказал, что скажет, где тайник Изи с условием поделить его пополам. Старик отказался и повесился в пекарне.
Завод в Подлипках, на котором мы проходили практику, строили немцы. Они и жили там, у каждого был отдельный домик с палисадником. Их повара постоянно что-то жарили и парили во дворе, а мы, вечно голодные, ходили мимо и облизывались.
Училась я хорошо, особенно по математике и литературе. Учитель математики даже уговаривал меня стать математиком.
На производстве дела обстояли хуже. Первые полгода мы все должны были пройти слесарную подготовку, а потом выбрать специальность токаря или фрезеровщика. Инструктор по слесарному делу был очень доволен мной и уговаривал остаться в его группе, до сих пор жалею, что не послушалась. Специальность фрезеровщика была тогда новой и перспективной, и мы с Витей и Лялькой пошли во фрезерную группу. У токарей станки были от трансмиссии, а у фрезеровщиков – с индивидуальным приводом. Первое время было очень трудно: ломались фрезы, запарывались детали. Я была в отчаянии и подумывала о переходе в токарную группу.
В конце октября второго года моей учёбы в ФЗУ у нас в цеху произошло несчастье. Мы гнали задания к ноябрьским праздникам. Очень хороший парень из нашей учебной группы работал на токарном станке. У него опустился рукав, он не поправил его. Мы услышали страшный, душераздирающий крик и увидели, что парень поднят трансмиссией наверх и висит на одной руке. Пока очнулись и выключили трансмиссию, руку вырвало напрочь. Больше всего нас поразило, что, когда мальчика несли на носилках, он в беспамятстве ругался самыми последними словами, хотя был тихоней и слов хуже, чем «фиг», не произносил. Кстати, «фиг» был у нас в ходу. Даже была поговорка: «Шёл фиг по фиговой дорожке, встретил фиг фига на фиговой ножке, взял фиг фига за фиг, и выкинул фиг фига на фиг».
После трагедии в цеху на меня напал страх, и я мечтала уйти оттуда. И вдруг папа встретил в электричке мою учительницу литературы по 5-й загородной школе – Анастасию Сергеевну Величко. Она, узнав, что я в ФЗУ, сказала папе, что в Мытищах открылась школа-десятилетка, но пока набрали только 8-й класс. Она пообещала папе сама поговорить с директором и попросить учителя математики Дмитрия Петровича, бывшего заведующего 5-й загородной школой, замолвить за меня словечко. Меня приняли, и я с удовольствием ушла из ФЗУ. Документы мне не выдали, с комсомольского учёта я не стала сниматься, так и перестала быть комсомолкой.