На вторую зиму вилюйские якуты получили в Москве квартиру и съехали, Соколовы переехали на дачу к сестре жены. Одну комнату сняли молодожёны: красавица Августа Васильевна Миловидова и её муж Крылов – урод, который работал в Москве. А. В. не работала. Во второй комнате поселилась учительница физики Елена Михайловна Давыдова. Вечерами мы собирались на кухне, т. к. в комнатах было холодно. Приводили и маму. Мы выпускали шутливую стенгазету, играли в лото.
Елена Михайловна была старая дева лет 30 с небольшим. Женщина добрая и хорошая, но ученики её в грош не ставили. Она носила косы, заколотые на ушах. Во время урока кто-нибудь из мальчишек подходил к ней сзади и незаметно вытаскивал из кос шпильки и по одному выдёргивал волосы из головы. Бедная женщина морщилась и гримасничала от боли. А в классе начинался хохот.
Елена Михайловна питалась с нами. В 1931 г. был голод. Папа закупил картошку и засыпал её в погреб во дворе, картошка замёрзла в камень. Мы варили мерзлую картошку в мундире, чистили её и смешивали с консервами – каша с бараниной. Банки были маленькие и дорогие, но очень жирные, и их можно было свободно купить. На второе заваривали кипятком толокно, получалась каша. Иногда толокно заменяли овсяным какао, оно было сладкое и было для нас деликатесом. У Елены Михайловны были две курицы и петух, она держала их под домом. Но там было холодно, и куры не неслись. В середине зимы она забрала их в свою комнату.
Елена Михайловна несколько раз брала меня с собой в Москву в театр. В театре Станиславского мы смотрели с ней «Евгения Онегина», у Вахтангова – «Лев Гурыч Синичкин», в Реалистическом – пьесу Грибоедова «Студент». Реалистический театр считался аристократическим – там шли только интеллектуальные пьесы [«Волчья стая» Ж. Тудуза, «Страсть мистера Маррапита» по роману А. Хетчинсона, «Последняя ставка» Ф. Ваграмова и Н. Петрашевича, «Бравый солдат Швейк» по Я. Гашеку и пр.] Как-то зимой Елена Михайловна купила билеты во второй ряд партера. Подходим к контролёру. Я в валенках, Елена Михайловна в бурках. Капельдинер посмотрел на наши ноги и говорит: «Мы в такой обуви не пускаем». Елена Михайловна начинает с ним спорить, он укоризненно качает головой и выдаёт: «Билеты в партер купили, а обувь купить не на что». Пришлось идти к администратору и упрашивать пропустить нас. Он разрешил с условием: войти в зал, когда погасят свет, и в антрактах не выходить. С тех пор я всегда брала с собой в театр туфли на переобувку.
Когда мы слушали «Онегина», Елена Михайловна задрёмывала и клонилась на сторону. Вышли мы из театра, а её шатает. Я её еле-еле до дому довезла, и она свались в жару. Утром врач определил скарлатину. Инфекционная больница была от Болшево километрах в трёх, стояла посреди леса. Папа повёз Елену Михайловну туда на извозчике. Держал её за талию, а её голова всё время клонилась ему на плечо. У меня появилась сыпь, которая через неделю сошла. Но меня отстранили от школы на две недели. Температуры у меня не было, была ли это скарлатина, так и не знаю. Я несколько раз ходила навещать Елену Михайловну, носила ей передачи и книги, разговаривали через окно. Она очень тосковала.
Новый год встретили хорошо. Крыловы с сестрой Августы Васильевны Милочкой, девочкой лет 17-и, ездили в театр, но к 12-и вернулись. Приехали Дима с Рафаиловной, привезли шампанское. Дима напоил меня, я залезла под стол и стягивала всех за ноги вниз к себе, хохоча, как безумная. Мама возмущалась, а папа смеялся вместе с остальными.
Семилетку я окончила в фабричной школе. Школа была с текстильным уклоном. Школьников могли ночью послать работать на фабрику – ликвидировать прорыв. Но мама через Вацлаву Ануфриевну достала справку о моей болезни сердца, и я работать на фабрику не ходила. Меня выбрали председателем учкома. Авторитет среди ребят у меня был большой. Учились у нас и ребята из совхоза «Лесные поляны», великовозрастные и хулиганистые, но мне подчинялись беспрекословно. Директором фабричной школы был Гарри Конрадович Беренсон по прозвищу «Гарри Пиль – грузовой автомобиль». [Гарри Пиль – актёр немого кино.] Когда занятия в школе кончились, был организован летний трудовой лагерь. Мы приходили в школу, и нас вели на работу в ближайший колхоз. Там нас и кормили.
Весной хозяин нашей дачи Бабарин передал её своему младшему брату-врачу. Наши жильцы съехали, на даче поселился брат хозяина с семьёй. На воротах появилась вывеска «Дача Бабарина». Кто-то после «Ба» поставил восклицательный знак, получилось очень смешно.
Прошлое лето у нас снимал комнату профессор химии Чернов. У него была дочь Наташа, которая поступала в химический техникум. Она очень увлекла меня рассказами о химии, о возможных открытиях. После окончания семилетки я повезла документы в химический техникум. Документы у меня не приняли, потому что мне не было 16 лет. Оставался один выход – идти в ФЗУ.