Когда стало тихо, двое взяли нечто похожее на цимбалы и стали играть. Старец, подпевая, начал кружиться. Песнь усиливалась – усиливалось кружение-пляска. И старец, указывая на Божью Матерь, произнес:
– Глядите, плачет, о нас скорбит!
Когда же, в великом кружении, мы все пали ниц перед старцем, я увидела в глазах Богоматери сияние.
И я, утопая в мягком ковре… в изнеможении… Это была высшая благодать… Высшее трепетание…
Мама взволнована. Император Вильгельм пишет:
«Я верю в твой критический ум и твою гордость. И все же и до меня доходят эти ужасы о твоем и
Дальше он пишет о том, что в заграничной прессе выступление одного старца – Илиодора – против другого – Распутина – рассматривается как бунт церкви против власти. И самое ужасное, что цари являются не усмирителями бунта, а играют роль разжигателей. «Имя царицы – рядом с именем какого-то темного проходимца! Это ужасно!»
Это письмо как громом поразило Маму.
– Никто никогда не смеет вмешиваться в нашу жизнь!
Мама особенно нервничает, зная, что это письмо продиктовано или внушено ее «отцом»[197]. О нем она всегда говорит с особой и нежной любовью, и эта мысль ее оскорбляет.
– Почему они, все вместе и каждый в отдельности, стараются навязать мне свои правила? Кто дал им это право? Как они смели! Ах, как они смели! И главное, этот Иуда-предатель Илиодор! Старец о нем, как о своем любимом брате, хлопотал. Ни на минуту не забывал о нем, и он, он явился предателем!
От этих ищеек житья нет. Они не только стараются выслужиться перед Папой и Мамой, но, чтобы сковырнуть друг друга, ведут такие сплетни, создают заговоры, чтобы отличиться в ликвидации их. Проклятые! И никого они не пропустят, никого! А когда заврутся, то теряют нить.
Этой скверной ищейке Герасимову[198] почему-то вздумалось поохотиться на старца. Врешь, поганый, тут ничего не получишь!
А было вот как. У Герасимова своя свора. Они не только человека, но и птицы на лету не пропустят. Конечно, тогда, когда это им выгодно.
Кто-то донес Герасимову, что у меня бывает старец (их нюх наводит их только на революционеров: на них всего легче выехать). Герасимов сделал, очевидно, страшные глаза – из зависти – ну и рассказал все Столыпину.
Тот, как большой, распорядился и все передал Папе[199].
Папа сказал Маме. Мама – мне. Старец уехал. А дальше? Дальше то, что Мама о нем уже много раз меня спрашивала. Тянется к нему всей душой. Говорит:
– За мной, за царицей, шпионят. И это называется охраной!
Еще одна отличительная черта. При полной тишине этим ночным воронам делать нечего. Они тогда предполагают другое. Кинут свою ищейку в гущу революционеров. Тот раздует там кадило, а если это не помогает, то просто составят какой-нибудь заговор позабористей и начнут с ним носиться: вот мы, мол, какие спасители! Всех спасли, Папу и Маму! И если для наглядности надо «убрать» кого (хотя бы из своих), то и это разрешается. Я не знаю, как это называется и чем вызываются такие действия охранного отделения, но и это разрешается, но и это делается. Столыпин убит своими же[200]. И для чего? Во-первых, возможность выслужиться, ну и освободить место для своего… Все это кошмарно. Все это разбой. И этим людям доверена династия и лучшие слуги!
Старец сказал вчера:
– Мама с ее светлой головой одного не понимает: что из десяти покушений на Папу и Маму девять придуманы этими прохвостами. И им без этого нельзя. Это их хлеб. Если, скажем к примеру, волков нет, то для чего собак держать близ стада?.. А собаки есть хотят… Потому – ежели волка нет, под волка собаку оденут и пустят. Вот он, мол, волк! Мы его растерзаем, а ты нам по куску сама кинь.
Старец именно так же, как и я, понимает это.
А когда я спросила, почему он об этом Маме не скажет, он ответил:
– С царями надо говорить умеючи. Как по веревочке над пропастью ходить… И еще то знать, что надо, чтобы Мама известную осторожность блюла. Да, и еще чтобы знала, что за ее и Папу старец молится и отводит руку врага.
Так, старец находит, что наши с ним размышления об этих Герасимовых и Ко не должны касаться ушей Мамы и Папы.
Ему виднее.
Меня только одно особенно огорчает: это чрезмерное нахальство этих господ, когда они, добиваясь мест, лент, орденов и складов, даже путем кровавым, приходят ко мне, разыгрывают героев и не желают видеть, как я их презираю. Если бы не чувство деликатности, то отвернулась бы и дверь закрыла.
– Все, – говорит мой зять, – должны, как опытный царедворец, уметь лукавить.
Эта наука небольшая. Особенно если ее изучать у моего зятя. Он научит!
– Мой муж делает карьеру.
И сделает, конечно.
– Этой рукой, – говорит он, – восемьдесят бунтарей ухлопал! А надо будет – так и восемьсот ухлопаю!
