Вчера Мама рассказывала, как ее поразил
– Да, да, любит меня!
Мама жалуется, что когда
– Да, да, любит! – кричал он. – Вчера, когда я играл с
А потом
– Почему бабушка меня жалеет? Я ведь теперь здоров.
И еще много говорил о бабушке, о
– Вот, няня говорит, что в деревнях всегда бабушки живут вместе и все рассказывают детям сказки. Почему у нас так нельзя?
Мама нервничает, утверждает, что ее всегда волнует эта большая любовь
Отчего не допустить искреннее родственное чувство?
Странно.
Вчера Мама показала мне письмо Елизаветы Федоровны.
Эта затворница видит в своем монастыре и больше и дальше, нежели мы предполагаем. Вот что пишет она Маме:
«В лице Сухомлинова[210] Папа приобретает страшного врага. Он страшен потому, что всегда носит маску послушного раба. Он очень зол и хитер. По своей жесткости он не пощадит никого. А кроме того, у него под рукой «великолепный демон»[211], который проскользнет и пролезет всюду».
И дальше:
«Ты царица и моя сестра. Ты знаешь, как опасен может быть враг, когда ему помогает женщина».
Письмо это произвело на Маму сильное впечатление. – Она ушла от жизни, – говорит Мама про Елизавету Федоровну, – и питается сплетнями.
События нарастают… Война! Ужасная война![212]
Я рассказала старцу о том, что Мама говорит про Елизавету Федоровну.
Он доволен:
– Так ей и надо, чернокнижнице! Не трогай Григория!.. У Григория ничего своего – все от Бога!.. Когда ей говоришь – сердится… То ли еще будет!
Старец вчера говорил Папе:
– Ты не слушай своих министров… И родичей не слушай: они хотят воевать, чтобы побольше выслужиться. А для нас война – нож в сердце.
А потом еще добавил:
– Нам дружба с Германией очень нужна. Германия нам будет всегда подпорой.
По его мнению, надо от Франции держаться подальше, а к Германии – поближе. Вот что он думает:
– Германия – страна, где почитают царя и церковь, а Франция – республика: у нее ни царя, ни церкви. Все – откуда ветер дует!.. И еще то плохо, что, начнись какой бунт в России, французы сразу к царю спиной, а к бунтовщикам со всей душой!
Что-то есть в этом человеке, что заставляет прислушиваться к его слову. Он мудрее мудрых, сильнее сильных. В нем все от Бога. Ибо он поистине – святой пророк.
Старец сказал
– Записывай, что я буду говорить.
И она начала записывать. Он говорил что-то ужасное, о том, что война будет для России громадным несчастьем и он об этом не может сказать ни Папе, ни Маме, а когда я спросила – почему, он ответил:
– Потому что Россия останется, но ни Мамы, ни Папы не станет.
При этом лицо его было ужасно, а глаза так сверкали, что меня пробрала дрожь.
– Не мужицкая, не мужицкая, – кричал он, потрясая передо мной кулаками, – будет эта война, а господская!.. И все баре полетят к черту! Мужику эта война не нужна. Он и так гол… А они выдумали войну!.. Полетят кобели!.. Мужик от войны разъярится. Вот что!.. А Богу война не нужна и подавно!
Это он уже сказал более спокойно.
Еще долго бегал в неистовстве по комнате. Схватил стоявший на столе букет гвоздик и принялся мять и трепать цветы.
– Говори, какое несчастье я принес, какое?! Все пользуются, все хотят пролезть к Маме!.. Нет, врешь, без меня не пролезете… Подавитесь куском!.. Вот
Я сказала ему, что Елизавета Федоровна хочет предостеречь Маму от генерала Сухомлинова. Он задумался.
– Не знаю еще… Попробую… Да все равно: не он, так другие канальи будут обманывать Папу, облепят, как мухи… Все канальи, вьются, лезут!
Ушел в бешенстве.
Я подобрала лепесточки, которых касались святые руки, и спрятала их за образ Спасителя.
Мама отдаляется от старца. Вчера он сказал мне:
– Приглядывай за Мамой! Уходит от меня!.. Ну а коли я уйду – уйдет и благодать!
И после прибавил еще:
– Мама отдаляется от меня – пускай! Еще помучится, когда поймет, что без меня и ей, и
Надо побеседовать об этом с Мамой. Жду, не заговорит ли сама. Вчера она вдруг сказала:
– Знаешь, теперь в этом кипяченье, в этой сутолоке… я немного отдыхаю… Я освободилась. Хочу любить самое себя… Столько обвинений, нападок!.. Может быть, в этом и есть доля правды, что старец покрывает авторитет Папы… и мой…
Больше ничего не сказала.
