По отношению к старцу – это происходит впервые за пять лет, насколько я знаю[215]. Странно.
Надо подумать и осторожно подойти к этому.
А старцу я не скажу ничего, пока все не разъяснится.
На приеме были Родзянко и Волконский[216]. Мама пересказывает слова обоих:
– Война одним концом бьет, другим голубит. С наступлением войны всякие разговоры о революции замолкнут. Вся страна объята одним патриотическим огнем.
– Это, – говорит Мама, – было бы радостно, если б всем этим патриотам можно было бы доверять.
А Мама им не верит. Она говорит (со слов старца):
– Гучков и Родзянко будут подкладывать дрова под революционный костер, когда таковой вспыхнет. Они это сделают по близорукости, потому что не понимают, что революция несет смерть не только трону, но и крупному дворянству.
А потом добавила:
– Но, к счастью для трона, в России не может быть революции, а может быть только бунт. От бунта как раз все Гучковы могут пострадать в первую очередь.
Вечером я беседовала по этому поводу со старцем.
– Вот, – говорит старец, – радуются, как дети, войне. Думают спастись от революции… Не спасенье, а только оттяжка. А чему быть – того не миновать. Народ, он свое возьмет… А война – какая бы ни была – всех не перебьют!.. Вот!..
А потом прибавил:
– Вот, «граф Витя»[217] – тот умом покрепче, так он говорит: «Россия на краю гибели. И спасти ее может только твердая власть». И где ее взять – твердую власть?.. А Родзянко, Гучков, главный военный управитель[218] кто ими правит? Никто!
Потом он рассказывал, как его упрекают за то, что он пьет и так рискует собой.
– А я это с горя. Вижу, чувствую – горим! Ох, горим!.. Ну и чтобы не думать… И еще вот, Аннушка, запомни: меня Гусева[219] убить хотела, да вот пуля не взяла[220]. Потому – спасла Святая Богородица. Видение было мне… Вот!.. А только – все мы смертны. И я приму смерть от руки врага Папы и Мамы. И не смерти боюсь, а боюсь того, что уйду я – уйдет от них благодать…
Очень он был расстроен. Потом сказал:
– Немцу эта война тоже не нужна. Сами затеяли, а теперь хотели бы сразу прикончить… Человек тут один… Был у меня, говорит: «Миллионы не пожалеют, если умеючи дело повести»… Да я еще не обмозговал, кто кого ловит…
Эти слова старца заставили меня много, много думать…
Вчера была Горемыкина[221]. Эта старая дама всегда кажется мне оттиском из галереи тургеневских женщин. Она, несмотря на свою седину, еще институтка. Слово «царица» она произносит с трепетом и уважением истинной дворянки. И все же это ей не помешало сказать мне:
– Если бы наша царица постигла всю горечь, что мы переживаем, выслушивая обвинения против нее! Ее обвиняют как жену, как царицу и, главное, – как немку. Все это так ужасно!.. Если бы я могла ей сказать все, что думаю, я бы сказала: «Если есть хоть один процент правды в том, что говорят, то надо уйти в монастырь!»
И когда она говорила, я чувствовала слезы в ее словах. На нее нельзя обижаться. Она страдает за родину и за идею царизма. Я ее понимаю. Я, живя так близко с Мамой и Папой, уже не могу чувствовать обаяния царизма. Для меня они – люди, со всеми человеческими достоинствами и недостатками. И я, будучи предана Маме всей душой, уже не знаю, кому я больше предана – Маме или престолу?
Да, для меня это непонятно. А вот для каждого патриота прежде всего – престол, а не тот, кто в данный момент на троне. И если для сохранения трона надо убрать того, кто сидит на нем, то они уберут…
А вот когда я слышу: «За веру, царя и отечество», то понимаю, что «вера» и «отечество» – это есть что-то незыблемое, а царь – это… затрудняюсь, как сказать… царь – это понятие условное.
Возвращаюсь к этой даме. На меня произвели сильное впечатление ее слова, потому что я знаю, что таких честных критиков деяний Мамы мало. Остальные ведь ее просто проклинают. А Горемыкина сказала:
– Как я ее жалею! Как болею за нее душой!
И это правда.
Каким-то чудом Мама узнала о визите Горемыкиной и с такой тоской сказала:
– Никто не понимает. Никто не относится ко мне как к женщине и матери. До сих пор я была нелюбимая царица, а теперь – ненавистная всем немка.
А потом добавила:
– Если бы ненавистью можно было сжечь, я бы сожгла всякую память о ненавистном императоре Вильгельме. Потом Мама показала мне письмо, полученное ею от императора Вильгельма за двенадцать дней до объявления войны.
Называя Маму «властной и мудрой царицей», он пишет: «Сделай невозможное – спаси два родственных тебе народа от войны. Войны не нужно. И только ты можешь в том убедить своего мужа и царя».
Дальше он пишет, что в те часы, когда цари в мучительных терзаниях борются со страшным призраком войны, дипломаты и с той и с другой стороны разжигают страсти.
«Мы, – пишет он, – не властны остановить тот поток провокаций, который льется со всех газетных строк. Но если подумать, что эти все газетные и другие выпады толкают нас на кровопролитие, то становится страшно. Пока еще слово о мире за нами, – пишет он, – а через несколько дней уже будет поздно».
