Николай II отказывался удовлетворить обе боровшиеся силы революции – крестьян и рабочих, но перестал быть самодержцем, несмотря на принесенную им во время коронования присягу в московском Успенском соборе – свято соблюдать обычаи своих предков. Интеллигенция получила наконец долгожданный парламент.
Русский царь стал отныне пародией на английского короля, и это в стране, бывшей под татарским игом в годы Великой хартии вольностей. Сын императора Александра III соглашался разделить свою власть с бандой заговорщиков, политических убийц и провокаторов Департамента полиции.
Это был конец! Конец династии, конец империи! Прыжок через пропасть, сделанный тогда, освободил бы нас от агонии последующих двенадцати лет!
Как только телеграфное сообщение с Петербургом восстановилось, я немедленно телеграфировал Ники, прося об отставке от должности начальника Управления портов и торгового мореплавания. Я не хотел иметь ничего общего с правительством, идущим на трусливые компромиссы, и менее всего с группой бюрократов, во главе которой стал Витте, назначенный российским премьер-министром.
Бесчинства проклятого 1905 года продолжались все возрастающим темпом. В конце октября по России прокатилась волна еврейских погромов, которые либеральный Витте не мог остановить. Этот самодовольный Макиавелли воображал, что получит поддержку крайне правых элементов, разрешив пьяной черни разрушать дома и лавки еврейского населения! Он был достоин презрения и жалости!
Кульминационный пункт кровопролития наступил в декабре 1905 года, когда лейб-гвардии Семеновский полк должен был экстренно прибыть в Москву на подмогу бессильной полиции для подавления восстания на Пресне.
Выборы в Первую Государственную думу происходили в атмосфере политических убийств, забастовок, экспроприации и пожаров помещичьих усадьб. Большевики советовали своим сторонникам бойкотировать на выборах Государственную думу, оставив поле битвы свободным для триумфа кадетов – партии, состоявшей из профессоров, журналистов, докторов, адвокатов и прочих, предводительствуемых поклонниками английской конституции.
Утром 27 апреля 1906 года вдовствующая императрица, великий князь Михаил Александрович, Ксения и я сопровождали царя и царицу из Петергофа в Санкт-Петербург, в Зимний дворец на открытие Государственной думы.
Церемония происходила в том же зале, в котором одиннадцать лет тому назад Ники просил представителей земско-городского съезда забыть о «бессмысленных мечтаниях», и эта неудачная фраза стала с тех пор военным кличем революции.
Все мы были в полной парадной форме, а придворные дамы – во всех своих драгоценностях. Более уместным, по моему мнению, был бы глубокий траур.
После богослужения Ники прочел короткую речь, в которой подчеркивал задачи, стоявшие перед членами Государственной думы и преобразованного Государственного совета. Мы слушали стоя. Мои близкие сказали мне, что они заметили слезы на глазах вдовствующей императрицы и великого князя Владимира Александровича. Я сам бы не удержался от слез, если бы меня не охватило странное чувство при виде жгучей ненависти, которую можно было заметить на лицах некоторых наших парламентариев. Мне они показались очень подозрительными, и я внимательно следил за ними, чтобы они не слишком близко подошли к Ники.
– Я надеюсь, что вы начнете свою работу в дружном единении, вдохновленные искренним желанием оправдать доверие монарха и нашей великой Родины. Да благословит вас Господь!
Таковы были заключительные слова речи государя. Он читал свою речь звонким внятным голосом, сдерживая чувства и скрывая горечь.
Затем раздались крики «ура!» – громкие из группы членов Государственного совета, слабые из группы членов Государственной думы, и похороны самодержавия были закончены. Мы переоделись и возвратились в Петергоф.
Витте был уволен от должности председателя Совета министров накануне открытия Думы, и во главе смущенных сановников стоял теперь И.Л. Горемыкин, дряхлый, покрытый морщинами, выглядевший как труп, поддерживаемый невидимой силой.
Во дворце царила подавленная атмосфера. Казалось, что приближенные царя пугались собственной тени. Я задыхался. Меня тянуло к морю. Новый морской министр, адмирал Бирилев, предложил мне, чтобы я принял на себя командование флотилией минных крейсеров Балтийского моря. Я немедленно согласился принять это назначение. В том настроении, в котором был, я согласился бы мыть палубы кораблей!
Я задрожал от счастья, когда увидел мой флаг, поднятый на «Алмазе», и испытывал живейшую радость, что по крайней мере три месяца проведу, не видя «Пляски смерти».
Ксения и дети проводили лето в Гатчине. Раз в неделю они навещали меня. Мы условились, что в моем присутствии не будет произнесено ни одного слова о политике. Все, что я знал о политических новостях, – это то, что молодой, энергичный саратовский губернатор П.А. Столыпин заменил И.Л. Горемыкина. Мы плавали в финских водах на яхте моего шурина Миши и говорили о вещах, очень далеких от новой российской «конституции».
