Иногда Серов доходил до большой меланхолии, мы молчали целыми днями. Тогда складывались у него мрачные мысли. Но искусство всегда, среди всей меланхолии, увлекало его. И совершенно по-особенному увлекало. Он не восхищался художниками цвета, колорита и радости. Он искал всегда серьезных сторон рисунка. Например, он часто говорил, что ему особенно нравится Менцель. И сам себя часто любил называть «немцем»[20]. Иногда же говорил, что ничего ему в живописи, в сущности, не нравится. И, может быть, в нем был не столько художник, как ни велик он был в своем искусстве, сколько искатель истины. Потому же особенно любил он Льва Толстого. В то же время он очень любил музыку.
Никогда не осуждал он никакого порыва в другом, всегда шел ему навстречу, готов был признать все в другом. Но в себе все отрицал, себя, свои работы всегда строго осуждал и очень мучился в своих исканиях. Долго работая, он никогда не был доволен тем, чего достигал. Выше же всего ставил в живописи рисунок и его особенно упорно добивался.
Угрюмый и задумчивый, Серов в душе своей носил удивительный юмор и смех. Он умел подмечать в самых простых обыденных вещах их оригинальность и умел так их передавать в своих рассказах, что они облекались в невероятно смешную форму. И потом его определения долго повторялись в среде его знакомых, становились крылатыми словами; смех его был зол и остер и обнажал те отрицательные стороны наблюдаемых им людей и явлений, которые все мы часто совсем не замечаем. Смех его был чрезвычайно тонок. И только большой художник мог так подмечать особенности людей. Нам случалось часто бывать втроем – Серову, Шаляпину и мне. И я бывал главным предметом его шуток. Какие милые, какие были тонкие эти шутки. От них еще вырастала моя любовь к нему.
Никогда не слыхал я от Серова никакой жалобы ни на людей, ни на условия своей личной жизни. Материальные невзгоды – а он знал их немало – не трогали его совершенно. Но когда он видел несправедливость <…> глаза его загорались. И тогда он был суров и непреклонен. Тогда, выясняя правду и добиваясь справедливости, он готов был идти до конца, ничего не боясь. «Все равно» – этого он никогда не знал.
Сегодня умер большой художник. Но сегодня умер и большой, благороднейшей души человек, который своею работою и своею жизнью возвышал и звание художника, и достоинство человека.
<…> Великий пост. Конец марта. Весна. Уж жаворонки прилетели. На кухне няня Таня напекла сдобных лепешек с крестами, а в одну из них запекла серебряный гривенник. Кому попадет – счастье.
В богатых домах такие лепешки с крестами, с запеченными в них гривенниками, посылали бедным в ночлежные дома, на Хитровку и в тюрьмы арестованным. В России ведь было много добрых людей.
На Долгоруковской улице в Москве, в доме Червенко, где в саду была моя и Серова мастерская, утром вошел к нам дворник Петр и подал картонку из кондитерской.
Открыв картонку, мы увидели слоеный пирог с крестом из теста.
– Это приказали вам передать, – сказал дворник. – Подъезжал к воротам какой-то. Боле ничего не сказал.
Разрезая пирог за чаем, Серов удивился.
– Смотри, что-то твердое под ножом.
Очистив тесто, мы увидели большую старинную золотую монету с портретом Екатерины II.
Мы недоумевали – кто бы это мог нам прислать пирог с сюрпризом.
– А не Софья ли Андреевна Толстая прислала тебе этот пирог за портрет ее, который ты написал? – спросил я Серова.
– Ну, вряд ли, – ответил он. – Как-то непохоже.
– Может быть, Кушнерев прислал нам за иллюстрации к Пушкину? Он ведь купец…
Вернулся опять дворник Петр.
– Вот письмо-то вам, я ведь замешкался… Этот самый, что привез-то вам, письмо дал.
Смотрим, на письме написано: Петру Алексеевичу Королеву.
– Петр… да что же это? – сказал я. – Ведь это не нам.
– Да ну?.. – удивился Петр.
– Это Королеву.
– Это рядом, – сказал Петр, – он каретник.
– Что же ты сделал, ведь мы пирог-то уже ели. Какой ужас.
Петр рассмеялся:
– Ну что ж, и на здоровье. Чего не он не в те ворота дает. Сам виноват.
– Ну, Константин, – сказал Серов, – пойдем к Королеву, расскажем, какая история вышла. Вот гадость.
Оделись, взяли остатки пирога и пошли к Королеву.
Веселый, кудрявый, молодой Королев, слушая наши объяснения, хохотал, и щеки у него были, как яблоки. Увидел золотой, сказал:
– Ишь ты. Ну и пирожок… ну и баба! И-их, баба красавица. Санями ей угодил. Сани продал. Полог на лисьем меху – говеть ездит в Алексеевский монастырь. Вот это от ее-то мне пирог на счастье – Крестопоклонная идет. Богомольная женщина. Я ведь холостой. Поглядишь на нее – она покраснеет и так глазами водит. Я с ей сани-то объезжал. Вот и пирог. Ну-ка, Маша, – крикнул Королев, – подбодри-ка закусочки и поставь графинчик, мы с вами пирожок-то кончим. Ошибка вышла – чего вы конфузитесь? Соседи. Вот выпьем по-соседски. Вы при каком деле-то будете?
– Мы художники.
