– Ну вот, – сказал я, – видите.
Врубель распоряжался, заказывал ужин, убеждал Мамонтова, что знает, какое взять вино для итальянцев, и пошел с метрдотелем на кухню заказывать макароны – обязательно такие, какие приготовляют в Риме.
Доро́гой, когда мы ехали с Врубелем ко мне на Долгоруковскую улицу, после ужина с итальянцами, Врубель сказал мне:
– Она, эта наездница, из бедной семьи, но она хорошего рода. Ты не думай, что я питаю к ней какие-нибудь чувства как к женщине. Нет.
– Это я понимаю.
– Понимаешь? Да. Это мало кто поймет.
Почему-то Врубель мне был чрезвычайно приятен, и я поклонялся его таланту. Когда он писал на холсте или на бумаге, мне казалось, что это какой-то жонглер показывает фокусы. Держа как бы боком в руке кисть, он своей железной рукой в разных местах жестко наносил линии. Эти оборванные линии, соединяясь постепенно одна с другой, давали четкий образ его создания. Чрезвычайно сложные формы: часть шлема, а внизу латы ног, сбоку у глаз – орнамент невиданной изящной формы, канделябры – и вот я уже вижу Дон-Жуана и Каменного гостя. Как выразительны – рука, держащая канделябр, и каменная тяжесть страшного гостя!..
– Как же это ты, словно по памяти пишешь? – спросил я Врубеля.
– Да. Я вижу это перед собой и рисую как бы с натуры, – ответил мне Врубель. – Надо видеть по-своему и надо уметь это нарисовать. Не срисовать, а нарисовать, создать форму… Это трудно…
Вскоре художники в Москве увидели произведения Врубеля, и все рассердились. Почему эти прекрасные произведения, эти иллюстрации не понравились – неизвестно. Но Савва Иванович уже обожал дарование Врубеля и с глубоким интересом следил за его работой, когда тот в его мастерской писал «Демона». Врубель постоянно менял всю композицию, фантазии его не было конца. Орнаменты особой формы: сегодня крылья кондора, а уж к вечеру стилизованные цветы невиданных форм и цветов. Вдруг потом все переписывалось в других формах и в другой композиции <…>
Однажды летом в Абрамцеве, в имении Саввы Ивановича, где гостили Репин и Поленов, вечером, за чайным столом, Репин зарисовал в альбом карандашом жену Саввы Ивановича, Елизавету Григорьевну.
Врубель, посмотрев на рисунок, неожиданно сказал Репину:
– А вы, Илья Ефимович, рисовать не умеете.
– Да? Что ж, все может быть… – отвечал Репин.
Савва Иванович позвал меня и Серова на террасу и обиженно сказал:
– Это же черт знает что такое! Уймите же вы его хоть немного!
Я, смеясь, сказал:
– Это невозможно.
– Неверно, – заметил Серов, – Репин умеет рисовать.
Он тоже обиделся за Репина.
Когда Врубель был болен и находился в больнице, в Академии художеств открылась выставка Дягилева. На открытии присутствовал государь. Увидав картину Врубеля «Сирень», государь сказал:
– Как это красиво. Мне нравится.
Великий князь Владимир Александрович, стоявший рядом, горячо протестуя, возражал:
– Что это такое? Это же декадентство…
– Нет, мне нравится, – говорил государь. – Кто автор этой картины?
– Врубель, – ответили государю.
– Врубель?.. Врубель?.. – Государь задумался, вспоминая.
И обернувшись к свите и увидав графа Толстого, вице-президента Академии художеств, сказал:
– Граф Иван Иванович, ведь это тот, которого казнили в Нижнем?..
К Савве Ивановичу Мамонтову в Абрамцево, бывшее имение [С.Т.]Аксакова, приехал летом Илья Ефимович Репин – гостить. Я и Серов часто бывали в Абрамцеве. Атмосфера дома Саввы Ивановича была артистическая, затейливая. Часто бывали домашние спектакли. В доме Мамонтова жил дух любви к искусствам. Репин, Васнецов, Поленов были друзьями Саввы Ивановича. И вот, однажды летом, я приехал в Абрамцево с Врубелем.
За большим чайным столом на террасе дома было много народу: семья Мамонтова, приехавшие родственники и гости – Мария Федоровна Якунчикова, Софья Федоровна Тучкова, Павел Тучков, Ольга Олив, Кривошеин, много молодежи. Мы были молоды и веселы.
Илья Ефимович, сидя за столом, рисовал в большой альбом карандашом позирующую ему Елизавету Григорьевну Мамонтову. Врубель куда-то ушел. Куда делся Михаил Александрович?.. Он, должно быть, у месье Таньона. Таньон – француз, был ранее гувернером у Мамонтова, а потом гостил у Саввы Ивановича. Это был большого роста старик, с густыми светлыми волосами. Всегда добрый, одинаковый, он был другом дома и молодежи. Мы его все обожали. Таньон любил Россию, но когда говорил о Франции, глаза старика загорались.
Где же Врубель? Я поднялся по лестнице, вошел в комнату Таньона и увидел Врубеля и Таньона за работой: с засученными рукавами тупым ножом Таньон открывал устрицы, а Врубель бережно и аккуратно укладывал их на блюдо. Стол с белоснежной скатертью, тарелки, вина, шабли во льду. За столом сидел Павел Тучков, разрезал лимоны, пил вино.
Но что же это? Это не устрицы! Это из реки наши раковины, слизняки.
– Неужели вы будете это есть?! – спросил я.
