Татьяна в комнате Онегина. Пейзаж не писать [без] цели, если он только красив – в нем должна быть история души. Он должен быть звуком, отвечающим сердечным чувствам. Это трудно выразить словом, это так похоже на музыку!
Я вовсе забыл живопись, забыл вписывать в холст натуру, вмазывать!!! Переводить глаза, сравнивать <…> Я начал совсем как-то плохо, не умея, рисовать. Нужно и надо вот рисовать на расстоянии. Нужны картины, которые близки сердцу, на которые отзывается душа <…> Нужен свет – больше отрадного, светлого. У меня все полуотсебятина. Я не добиваюсь натуры. Я не перевожу глаза и понапрасну не делаю светов и цветов.
Этюды для этюдов писать – большая скука, нужно писать этюды для картины: например, воздух в данном освещении поштудировать к картине. А то, что называется пейзажем, есть моя написанная «Осень». В ней была какая-то особенная любовь к природе, что было в моем раннем детстве.
Сама красота зависит (и сила впечатления) от правды в живописи.
Нужно работать тоньше мотив, и самую правду брать верней, и цель и задачу доконченней. Нужно отходить от себя и быть, глядя на вещь, посторонним. В живописи нужно быть умно оригинальным – от сердца.
Петербург. Болит моя грудь. Люди, вы такие дикие! В вас нет Бога. Я художник, вся зависимость моя есть от общества, а вы не хотите обратить вашего внимания.
Сегодня у Лейнера слышал о картине – в тихой обители. Когда же я наконец начну экономию здоровья, жизнь труда разумного и вдохновенья своих детских мечтаний!
Октябрь. Как я приниженно чувствую себя у [Тычкова?]. Что это? Где там истинный залп творчества? Какой-то порядок, осуждение восторга, какой-то гнет… Ругать Врубеля, этого голодного гения, и быть настолько неинтеллигентным, чтобы его не понимать сознательно.
Мастерская – это спасение от мира подлости, зла и несправедливости.
Человек! Если ты будешь молчать, то тебя осудят всячески. Если ты будешь говорить, хотя и верно, то тебе будет завидовать четверть окружающих, то есть, значит, будет ругать; другая четверть тебя будет ругать за что и где нужно ругать; еще четверть будет не соглашаться потому, что будет хотеть показать, что имеет свое мнение; а четверть не поймет и тоже будет не согласна и будет говорить о тебе ерунду. Вывод – человека вон!
Боккаччо – певец и гений любви.
Эпоха и обстоятельства, когда талант еще не проявил свое начало, будут гнать его до тех пор, покуда он не заставит себе верить. Но горе, если он будет беден: он не скоро выйдет признанным. Талант есть только то, что дает жизнь и радость нравственную.
Нужно не только скопировать натуру, нужно ее передать ловко, любя, недолго тратя время, сразу, просто рассказать. Искусство должно быть легко: как Мазини спел – и готово, а не ноя и выпихивая, но должна быть суть, суть передана!
[1892]
Купец: «Эту самую картину вы продавать изволите?»
Художник: «Да, я ее продаю».
Купец: «Оптом, всю, значит? [Хоть] по частям разрешите, в розницу».
После дождя – свет воздуха. Окраины предметов светлеют, соответственно тона предметов темные и тушуются тонами и полутонами; списывать предметы с другими.
Работать надо, не насилуя свои знания, – свободнее, радостнее, веселее, чувствуя красоту, [посвежей], погорячей, больше шутки, но поскорее, и дать рисунку «изловчиться к правде» <…>
<…> Как бы я хотел написать вечер в Грузии!.. А мне предлагают жить в глуши, в деревне, но и там есть хороший дом, где хорошо писать утром, он огромный и мрачный, глухой, как гроб. И что же – я даже не знаю, на что купить красок. А я доныне доброе пел людям – песню о природе красоты.
Меня душат слезы. Не человеком ли я относился ко всем, не добряком ли? О друзья, друзья! Как трудны бывают минуты моей жизни, а все готовы осудить меня и быть мне недоброжелателями. А я вот – русский, и всё есть, чтобы стать лучшим художником, и что же? Нет ответа. Глухо, а время всё идет и идет.
Писать нужно весело, свежо и не много брать и публику в расчет – кому пишешь.
<…> Новое нужно, новый подход, новую позу.
Никакой кладки вкусной краски быть не должно. Быть должны: самое точное сочетание тонов, работа от чувства и увлечение. Невольно должна быть выражена сумма впечатлений и чувствований.
Отчего у меня в живописи нет увлечения, нет трепета? Заставить нужно верить себе.
Окно открыто, я слышу трепет и шум листьев. Какой главный шум? Как добро проснулось на душе, и что же – как много осталось разных звуков во мне, как много того, что я люблю.
Только искусство делает из человека человека. Неправда, христианство не лишало человека чувства эстетики: Христос велел жить и не закапывать таланта. Мир языческий был полон творчества, а при христианстве, может быть, вдвое.
У меня был Ге, говорил о любви и прочем. Да, правда, любовь – это многое, но о деньгах он как-то отвернулся. Увы, бескорыстность не в тех, кто о ней говорит, а в тех, кто об ней не думает. Во мне нет корысти. Я бы действительно хотел петь красками песню поэзии, но я не могу – у меня нет насущного. А если я буду оригинален, то и не пойду по ступенькам признания и поэтому принужден быть голодным.
