Легковесно.
Вам все легко.
Понимаете, да не умеете.
Все время рисую козла: как он хвостом вертит, потом поднимает губу.
Странно.
Знаешь ли, у вороны – особенная грация.
Иду писать портрет. Ну, знаешь, – похожа.
Пишу церковку, лесок, знаешь, а тема-то все не выходит.
Смотри, как Репин пишет широко, а палитра у него, подумай, маленькая.
На Севере свет все вбок светит – мокрый свет.
Люблю лошадей – красивая штука. Попробуй-ка нарисуй, да, знаешь, трудно.
Знаешь, импрессионизм, футуризм!.. Просто, если кто умеет, тогда так.
Не знаю, может быть, хорошо, но смотреть только неприятно.
Трудная штука глаза – ведь они разные.
Смотришь на одну сторону, а писать нужно другую – тогда верней.
Не люблю я, когда много краски на холсте, – неприятно.
Как эти испанцы замечательно головы в холст вставляли!
Так вот как надо.
Руки писать трудно.
Хорошо надо рисовать, чтоб было похоже, а то всё около.
Про Врубеля: Михаил Александрович – красавец.
Хорошо и не хорошо.
Приблизительно.
Хорошо ли-ли-ли.
Не очень.
Хорошо, да не очень.
Ну, знаешь, это просто дрянь.
Краски неважны, я хочу писать черной.
Всё краски, краски… Ты черным напиши хорошо.
Писать можно – рисовать-то трудней.
Аман-Жан – Париж.
Есть другое искусство.
Работает вол 12 часов, но он не артист.
Художник думает год, а делает красоту в течение дня.
В искусстве – красота: искусство красоты – заключительный аккорд произведения.
Надо краской уметь рисовать.
Артист не утомляет вас трудностью своего произведения.
Импрессионист – это Веласкес.
Какая живопись: в ней и репетиция, и спектакль. Скучно. Подумай, если бы ты видел, как жонглер работает, все время совершенствуя ловкость трюка, целый год, ты бы ему не аплодировал в цирке.
Не надо нести усталость и весь пот труда в ваше произведение, так как это будет не искусство, а его трудность.
Посмотри, как я рисовал Академию. Да, действительно, я был поражен и восхищен силой и мощью рисунка, а теперь мозоль на мне: я ищу себя.
В моих воспоминаниях о Федоре Ивановиче Шаляпине я лишь вскользь касаюсь его художественного творчества. Я хотел только рассказать о моих встречах с ним в течение многих лет – воссоздать его живой образ таким, каким он являлся мне.
Помню, зимой, в Петербурге, жил я на квартире при правлении заводов и железных дорог Мамонтова. И в своей комнате делал эскизы к постановке Частной оперы, опере «Аленький цветочек» Кроткова.
К вечеру я приходил в ресторан Лейнера на Невском обедать с приятелем своим, дирижером оперы Труффи. Однажды я увидел Труффи в обществе молодого человека очень высокого роста, блондина со светлыми ресницами и серыми глазами. Я подсел к ним за стол.
Молодой человек посмотрел на меня и, улыбнувшись, спросил:
– Parlate italiano?
Я был жгучим брюнетом.
– Тебя все принимают за итальянца, – сказал Труффи, – да ты и похож.
Молодой человек, одетый в поддевку и русскую рубашку, показался мне инородцем – он походил на торговца-финна, который носит по улицам мышеловки, сита и жестяную посуду. Молодой человек был озабочен и жаловался, что в Панаевском театре платят меньше, чем в Тифлисе.
– Пошлю-ка я их к черту и уеду в Тифлис. Что в Петербурге? Вот не могу второй месяц за комнату заплатить. А там тепло, шашлыки, майдан!.. Бани такие. И Усатов[26]. У него всегда можно пятерку перехватить. Я ведь здесь никого не знаю.
Молодой человек был так худ, что, когда он ел, видно было, как проглоченный кусок проходит по длинной шее.
– Вот когда приедет Мамонтов, – сказал Труффи, – я поговорю с ним о тебе.
После обеда, уходя от Лейнера, я видел, как у подъезда Труффи дал молодому человеку три рубля. И тот быстро пошел по Невскому.
Расставаясь с Труффи, я сказал ему:
– Постой, я сейчас зайду на Морскую, рядом, к Кюба[27], там наверное обедает Кривошеин, и я узнаю у него, когда приедет Мамонтов. Да скажи, кто этот молодой человек?
– Это хороший голос, – ответил Труффи, – но несерьезный человек. Приходи в Панаевский театр, он там поет. Голос настоящий.
На другой день я зашел в Панаевский театр за кулисы, где увидел того же молодого человека, одетого Мефистофелем. Костюм был ему не в пору. Движения резкие, угловатые и малоестественные. Он не знал, куда деть руки, но тембр его голоса был необычайной красоты и какой-то грозной мощи. Уходя, я взглянул на афишу у входа в театр и прочел: «Мефистофель – Шаляпин».
Вскоре приехал Мамонтов. Утром он зашел ко мне. Смотрел эскизы.
– Костенька, – сказал он, – я теперь занят, а вы поезжайте к Кюба. Я туда приеду завтракать. Сейчас мне не до театра, важное заседание.
Проходя мимо конторы, я увидел сидящих за столами каких-то серьезных, хмурых людей. Сбоку на столах лежали большие бухгалтерские книги, счеты. Хмурые люди усердно что-то писали. И я подумал: «Как это все непохоже на то, что я делаю с Мамонтовым. На театр, оперу. Как это он все совмещает?»
К завтраку у Кюба пришли Труффи, баритон Малинин, Чернов. В разговоре Труффи сказал:
