Таких озорных проделок за ним было немало. Впрочем, были люди, не прощавшие Шаляпину и его больших гонораров. Как-то весной мы сидели на террасе за столиком в ресторане Крынкина на Воробьевых горах. Был солнечный день. Мы ели окрошку. Из окон террасы была видна Москва-река, горы в садах, и я писал маленький этюд.
Шаляпин пошел погулять. Неподалеку от меня, за столом, сидели какие-то посетители. Один был в форме телеграфиста. Он взглянул в окно на Шаляпина, который стоял у изгороди, и, вздохнув, сказал приятелям:
– Хорошо ему, легко живется: споет – и пожалуйте деньги. Штука нехитрая. Правды-то нет! Голос, и голос! Другое дело, может, нужней. Молчит и работает. А этот орет на всю Москву: «Кто я?!»
– Послушайте, – сказал я. – Вы, я вижу, люди почтенные. За что вы не любите Шаляпина? Поет он для вас. Можете взять билеты, послушать его – получите большое удовольствие.
– Поет! Мы знаем, что поет. А сколько он получает?
– И вы тоже получаете.
– Нет, сколько он получает?! Это разница. Я, вот, здесь вот эти горы Воробьевы и дворец его императорского высочества обслуживаю. Понять надо! Серьезное дело! Сколько он получает и сколько я? Разница! Вот что!
Человек был в большом гневе, и я не знал, что ответить. Когда вернулся Шаляпин и сел со мной за стол, сердитые люди поднялись и стали одеваться. Уходя, они зло смотрели в нашу сторону.
У Шаляпина образовалось много знакомств в Москве, и летом он часто гостил в деревне Путятино, у певицы Частной оперы Татьяны Спиридоновны Любатович.
Однажды он заехал ко мне и просил меня поехать с ним к Любатович:
– Поедем. Возьми ружье, ты ведь охотник. Там дичи, наверно, много. Глушь, место замечательное. Татьяна – баба хорошая. Ты знаешь, ведь я женюсь.
– Как женишься? На ком? – удивился я.
– На Иоле Торнаги. Ну балерину у нас знаешь? Она, брат, баба хорошая, серьезная. Ты шафером будешь. Там поблизости в деревне я венчаюсь. Должно быть, Труффи приедет, Малинин, Рахманинов, Мамонтов. А как ты думаешь, можно мне в деревне в поддевке венчаться? Я терпеть не могу эти сюртуки, пиджаки разные, потом шляпы. Картуз же умней, лучше. Козырек – он солнце загораживает, и ветром не сносит. В вагоне еду – я люблю смотреть в окошко. В Пушкино к Карзинкиным недавно ехал, высунулся в окошко, у меня панама и улетела. Двадцать пять рублей заплатил…
У подъезда одноэтажного домика в три окошка стояли подводы. Возчики долго томились и говорили: «Пора ехать, поп дожидается».
– Федор, – говорили Шаляпину, – пора ехать.
Но Шаляпин замешкался. Встал поздно.
– Постой, сейчас, – говорил он, – только папирос набью.
Невеста, уже одетая в белое платье, и все мы, гости, уже сели на подводы. Наконец выбежал Шаляпин и сел со мной на подводу. Он был одет в поддевку, на голове – белый чесучовый картуз.
Мы проехали мост, перекинутый через пруд. Здесь в крайней избе я жил с приятелем своим, охотником Колей Хитровым. Он выбежал из избы, подбежал к нам и сел на облучок рядом с возчиком.
– Господи, до чего я напугался! – обернувшись к нам, стал он рассказывать. – Говорят, здесь каторжник бегает. А меня вчера заставили сад сторожить – там ягоды воруют, клубнику. Вдруг слышу: по мосту кто-то бежит и звякает кандалами. Мост пробежал – и ко мне! Я скорей домой, схватил ружье и стал палить из окна. Мужики сбежались, ругаются: «Что ты, из дому стреляешь, деревню зажжешь!» А я им: «Каторжник сейчас пробежал в кандалах к саду Татьяны Спиридоновны». Мужики – кто за косы, кто за вилы – ловить его. Мы все побежали к саду. Слышим: кандалами звякает за садом. «Вон он где!» – кричу я. Подбежали, и вдруг видим: лошадь и ноги у ней спутаны цепью. Вот меня мужики ругали!..
– Замечательный парень у тебя этот Коля, – смеясь, сказал мне Шаляпин. – Откуда достаешь таких?
Ехали лесами и полями. Вдали, за лесом, послышался удар грома. Быстро набежали тучи, сверкнула молния, и нас окатил проливной дождь. Кое у кого были зонтики, но у нас зонтиков не было, и мы приехали в церковь мокрехоньки.
Начался обряд венчания. Я держал большой металлический венец, очень тяжелый. Рука скоро устала, и я тихо спросил Шаляпина:
– Ничего, если я на тебя корону надену?
– Валяй, – ответил он.
Венец был велик и спустился Шаляпину прямо на уши.
По окончании венчания мы пошли к священнику – на улице все еще шел дождь. В небольшом сельском домике гости едва поместились. Матушка и дочь священника хлопотали, приготовляя чай. Мы с Шаляпиным пошли на кухню, разделись и положили на печку сушить платье.
– Нельзя ли, – спросил Шаляпин священника, – достать вина или водки?
– Водки нет, а кагор, для церкви, есть.
И мы, чтобы согреться, усердно наливали в чай кагору.
Когда двинулись в обратный путь, священник наделил нас зонтиками. У Путятина нам загородили дорогу крестьяне, протянув поперек колеи ленту. Ее держали в руках девушки и визгливо пели какую-то песню, славя жениха и невесту. В песне этой были странные слова, которые я запомнил: «Мы видели, мы встречали / Бродягу в сюртуке, в сюртуке, в сюртуке…»
