Вскоре по уходе Волконского Теляковский был назначен директором императорских театров в Петербурге. Императорские театры – опера и балет – делали с тех пор полные сборы, и казенные субсидии театрам уменьшились благодаря этому более чем вдвое.
Газеты долго еще продолжали писать о декадентстве. И вдруг – тон изменился. Про меня начали писать: «наш маститый», «превзошел себя». Уже привыкнув к ругани, я даже испугался: не постарел ли я?..
Шаляпин был в полном расцвете сил и своей славы.
В Петербург приехал президент Французской республики Лубе. В Китайском театре в Царском Селе был назначен парадный спектакль. Я делал декорации для акта «Фонтаны» из балета «Конёк-Горбунок», из оперы «Фауст» – «Сад Маргариты», а также для сцены «Смерть Бориса», в которой участвовал Шаляпин.
Подошел вечер спектакля. Шаляпин одевался и гримировался Борисом. Режиссеры волновались, как бы не опоздал <…>
– Начинайте, начинайте, – говорил Шаляпин.
В это время в уборную к нему зашел великий князь Владимир Александрович.
Сев против гримировавшегося Шаляпина, он спросил его:
– Ну как? Что-нибудь новое учите?
– Некогда, ваше императорское высочество, – ответил Шаляпин. – Некогда.
– А что же?
– У меня француженка, ваше высочество, и какая! Что учить? Когда учить? Все равно все забудешь. Какая француженка! Вы поймете.
– А, а! – засмеялся басом великий князь. – Что же, все может быть. И давно это с вами случилось?
– На днях.
– Федор Иванович, – говорил оробелый режиссер, – увертюра кончается, ваш выход.
– Я слышу, – сказал Шаляпин и быстро поднялся.
Я вышел с ним на сцену. У выходной двери, сзади декораций боярской думы, режиссер, державший дверь, чтобы выпустить в нужный момент Шаляпина, следил по клавиру. Шаляпин, стоя около меня, разговаривал с балетной танцовщицей:
– Господи, если бы я не был женат. Вы так прекрасны! Но это все равно, моя дорогая.
Тут режиссер открыл дверь, и Шаляпин, мгновенно приняв облик обреченного царя, шагнул в дверь со словами:
– Чур, чур, дитя, не я твой лиходей.
В голосе его зазвучала трагедия.
Я удивился его опыту и этой невероятной уверенности в себе. Он был поразителен <…>
После спектакля Лубе уехал. Все артисты были приглашены к ужину. Мы с Шаляпиным уехали в ресторан «Медведь». К нам присоединился основатель русского оркестра Андреев.
В зале ресторана к нам подошел какой-то человек высокого роста, поздоровался с Андреевым и обратился к Шаляпину:
– Я никак не могу достать билет на ваш спектакль. Вы теперь знаменитость, а я вас помню, когда вы еще ею не были. Дайте-ка мне два билета.
– Я же не ношу с собой билетов, – ответил Шаляпин. – Обратитесь в кассу театра.
– Не надо, – сказал пришедший. – И, обратившись к Андрееву, добавил: – Загордился не в меру! Забыл, как в Казани пятерку у меня выклянчил.
Шаляпин побледнел. Я схватил его за руку и сказал:
– Он же пьян.
Но Шаляпин, вскочив, как тигр, сразу перевернул обидчика в воздухе. Сидевшие кругом бросились на Шаляпина, повисли на нем, но он в одно мгновение всех раскидал и вышел в раздевальню. «Едем!» Он весь трясся…
И мы уехали на Стрелку.
– Вот видишь, – сказал Шаляпин, – я нигде не могу бывать. Ни в ресторане, нигде. Вечные скандалы.
Протянув руку, он налил себе вина.
– Смотри, – сказал я, – что это, рука у тебя в крови?
– Да, – ответил он, – что-то этот палец не двигается, распух что-то. Должно быть, я ему здорово дал.
И спросил у Андреева:
– Кто он такой?
– Да ювелир один, я его знаю. Он парень хороший. Ты ведь это зря, Федя, он спьяну.
– Что такое «хороший»? Какие же я могу ему дать билеты! Я же их в кармане не ношу. Вообще, у меня никаких билетов нет. Я оговорил в контракте, что буду сам распределять часть билетов публике, но контракт, понимаешь, Иола потеряла. А из-за этого черт знает что выходит… не верит ведь никто, что у меня билетов нет. Будто я дать не хочу. Придется кассу сделать у меня в доме.
– Ерунда, – говорю я. – Что же, у твоих ворот будет всю ночь стоять народ в очереди?
– Ну так тогда пускай мне дадут полицию, я буду разгонять. Я же говорю, что в этой стране жить нельзя.
Шаляпин опять расстроился.
В это время метрдотель на серебряном подносе подал Шаляпину и нам бокалы с шампанским. Там же лежала карточка. Метрдотель показал на дальний стол.
– Это оттуда вам приказали подать.
Шаляпин взял бокал и стал пристально смотреть на сидевших за дальним столом. Там зааплодировали, и весь зал подхватил.
Аплодируя, кричали: «Спойте, Шаляпин, спойте!»
– Вот видишь, я прав – жить нельзя. – Шаляпин вновь побледнел. – Уйдем, а то будет скандал.
Доро́гой Шаляпин говорил:
– Я же есть хочу. Поедем к Лейнеру, там сядем в отдельный кабинет.
У Лейнера кабинета не оказалось. Пришлось пойти в «Малый Ярославец». В «Малом Ярославце» – о, радость – мы встретили Глазунова с виолончелистом Вержбиловичем. Они сидели одни за столиком в пустом ресторане и пили коньяк. Глазунов заказал яблоко. Вержбилович сказал:
