– Мы блины с ним ели. Сидим – поминаем Петра Ильича Чайковского. – Он обратился ко мне: – Помните, как мы здесь часто обедали? – И к Шаляпину: – Жаль, не пришлось ему послушать вас. А то б он написал для вас. Вот Николай Андреевич [Римский-Корсаков] верхним чутьем взял. Учуял, что Шаляпин будет.
– Верно, – подтвердил Глазунов. – Действительно, почуял, что будет артист.
Шаляпин при встрече с большими артистами всегда менял тон. Бывал чрезвычайно любезен и ласков.
– Коньяк хорош, – сказал Глазунов. – И приятно после блинов. Советую с яблоком.
Шаляпин рассказал за ужином про трудности своей жизни и о том, что ему недостаточно платят. Глазунов и Вержбилович слушали молча и рассеянно…
Слышу, в коридоре звонок. Отворяю – Федор Иванович Шаляпин. Раздеваясь, говорит:
– Весна, оттепель! – Смотрит на меня вопросительно: – Ты в деревню не едешь? Я свободен эту неделю. Ты там на тягу ходишь в лес. Я бы тоже хотел пойти. Я как-то не знаю, что такое тяга.
В коридоре опять звонок. Отворяю – Павел Александрович Тучков в пенсне, в котелке, лицо веселое. Раздеваясь, говорит:
– Весна. Я еду к тебе. Тянет, понимаешь ли, тянет. Понять надо, да, да.
– Куда тебя тянет? – спрашивает Федор Иванович, закуривая папиросу.
– На природу тянет. Вальдшнепы тянут, жаворонки прилетели. Вы ничего не понимаете. Я сейчас ехал на извозчике к тебе. Он меня везет по теневой стороне. Я говорю: «Возьми налево, где солнце». А он говорит: «Никак невозможно». – «Держи лево», – говорю ему. А он: «Чего? Мне из-за вас городовой морду побьет». Довольно всего этого. Я еду к тебе сегодня же с ночным. Там заеду к Герасиму[36] и сажусь на кряковую утку. На реке, у леса.
– Если ты едешь один, – говорю я, – то возьми паспорт. А то может нагрянуть урядник, лицо у тебя такое серьезное, подумает: «Что это за человек такой сердитый живет, взять его под сомнение». А ты – камергер.
– Постой, – Павел Александрович озабоченно полез в боковой карман поискал и достал паспорт.
– Ну-ка, дай, – Федор Иванович взял у него из рук паспорт. – Что же это такое? «При-чис-лен-ный…» Какая гадость! – Федор Иванович захохотал.
– Постой, дай сюда! – рассердился Павел Александрович. – Он взял паспорт у Шаляпина и мрачно спросил: – Где это?
– Да вот тут, – показал Шаляпин. – Ну, «состоящий», «утвержденный», а то «причисленный» – ерунда. Какой-то мелкий чинуша.
– Постой! – уже совсем в сердцах сказал Тучков. – Дай чернила! – И, сев за стол, вычеркнул из паспорта обидное слово.
– Причисленный – непричисленный, всё это вздор, пошлости. Но весна – и я еду! Сажусь на кряковую утку там, на реке, у леса.
– Позволь, в чем дело? То есть как же ты на утку сядешь? – спросил Шаляпин.
– Довольно шуток. Ничего не понимаешь и не поймешь. Пой себе, пой, но в охотники не лезь, и все вы ничего не понимаете. Что вам весна? Понимаете, что значит до весны дожить?! Дожить до весны – счастье! А вам все равно, у вас там, – он показал на грудь, – пусто. Я еду.
– И я, Павел, еду с тобой, – сказал серьезно Шаляпин. – Но только в чем же все-таки дело? Что значит «сесть на утку»? Надо же ясно говорить.
– Все равно не поймешь, – сказал Павел Александрович. – Не охотник – и молчи.
– Постой, – вступился я. – Все очень просто. Берется утка и небольшой деревянный кружок, плоский, на палке. К кружку веревкой привязывается за лапу утка. Палку с кружком и уткой ставят на воду в реке, недалеко от берега. Утка плавает на привязи около кружка и кричит. А селезни летят на зов утки, и их с берега стреляют.
– А когда же на нее садятся? – серьезно спросил Федор Иванович.
– Довольно пошлостей, – рассердился Павел Александрович. – Вздор! Не то. Утка домашняя не годится. На нее не сядешь. Понимаешь? У ней селезень около всегда свой, а уток Герасим приготовил – ручных, диких, помесь с кряквой. Эти утки орут. Зовут селезней весной, и те летят к ним из пространства. Понимаешь? Женихи летят. А ты сидишь на берегу в кустах и стреляешь – одного, другого, десятого.
– Вот какая история… – сказал Шаляпин. – Бабы вообще бессердечны. Убивают любовника, а ей все равно. Теперь понимаю, в чем дело, и тоже еду…
На Ярославском вокзале мы все собрались. Публика поглядывала на могучую фигуру Федора Ивановича, одетого охотником, в высоких новых сапогах.
Когда сели в вагон, все были в хорошем настроении. В весенней ночи горели звезды. К утру приехали на станцию, сели в розвальни, покатили по талой дороге, объезжая большие лужи. В глубине весеннего неба летели журавли, и лес оглашался пением птиц. О молодость! О весна! О Россия!
Федор Иванович потерял папиросы и рассердился.
В моем доме, в лесу, у самой речки, пахло сосной. В большой комнате – мастерской – шипел самовар. Деревенские лепешки, ватрушки, пирожки. А в окна видны были горящие на солнце сосны, проталины и лужи у сарая. Куры кудахтали – весна, весна!
Герасим принес в корзине уток. Объяснял Федору Ивановичу, что утки эти не домашние, а помесь дикой с домашней. Эта орет, а на домашнюю сегодня не возьмешь.
