«На любовном фронте», бывало, Маяковский, что хотел, то и делал с «буржуазной моралью», благо она в ту пору плохо лежала. А теперь-«надо голос подымать за чистоплотность отношений наших и любовных дел».
Бывало – нет большей радости, как «сбросить Лермонтова с парохода современности», унизить высокое, оплевать дорогое. Теперь Маяковский стал охранять советские авторитеты не только от оскорблений, но даже от фамильярности. Почтительное сердце Маяковского сжималось, когда он видел объявление:
И он спешил обратиться к согражданам: «Я взываю к вам от всех великих: милые, не обращайтесь с нами фамильярно!» Сбрасывайте Лермонтова – берегите Семашку.
Так, постепенно, переходя от одной мещанско-советской темы к другой, увязая в них, бывший певец хама бунтующего превращался в певца при хаме благополучном: в воспевателя его радостей и печалей, в сберегателя его жизненных благ и целителя недугов. Работу по охранению советских устоев Маяковский не только считал выполнением «социального заказа», но и простодушно, неприкровенно связывал с получением денег. Недаром, говоря о низком уровне мексиканской поэзии, он в путевых записках своих рассуждает: «Причина, я думаю, слабый социальный заказ. Редактор журнала “Факел” доказывал мне, что платить за стихи нельзя». Недаром также, зазывая Горького в Россию, Маяковский в виде самого убедительного аргумента писал:
Уже года четыре тому назад Маяковский почувствовал, что стареет, выходит в тираж, что стихотворные фельетоны, в которые он ввязался, роняют его в глазах даже советской литературной молодежи, что близятся переоценка и неизбежное свержение с трона.
Он начал брюзжать на молодежь и выставлять напоказ былые свои заслуги: это было уже верным признаком старости. Он стал оплакивать «доброе старое время», скорбеть о забытых заветах, жаловаться на упадок идеалов:
«С молотка литература пущена. Где вы, сеятели правды или звезд сеятели? Лишь в четыре этажа халтурщина… Нынче стала зелень веток в редкость, Гол Литературы ствол.»
От общих рассуждений о падении «нынешней литературы» Маяковский пытался переходить в наступление, высмеивая и объявляя бездарностями более молодых поэтов. Доставалось Казину, Радимову, Уткину, Безыменскому – всем, кого выдвигала советская критика и в ком Маяковский видел своих соперников. И наконец, – верный, последний признак непочтенной старости: заигрывание с молодежью: «Я кажусь вам академиком с большим задом?» – спрашивает Маяковский – и тут же заискивающе предлагает: «Оставим распределение орденов и наградных, бросим, товарищи, наклеивать ярлычки».
Уже с той поры было ясно, что Маяковский кончен. Даже то немногое, хоть и шумное, что в свое время он умел давать, стало делом далекого прошлого. Скромный запас его возможностей был исчерпан. Всего за пятнадцать лет литературной работы он успел превратиться в развалину. Неукротимый новатор исписался вдребезги и с натугой перепевал сам себя. Конечно, было бы слишком легко все это задним числом угадывать и предсказывать теперь, когда литературная и жизненная судьба Маяковского совершилась. Но я два с половиной года тому назад писал о нем в «Возрождении»: «Лошадиною поступью прошел он по русской литературе – и ныне, сдается мне, стоит уже при конце своего пути. Пятнадцать лет – лошадиный век».
«ВСЕМ!
В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил.
Мама, сестры и товарищи, простите-это не способ (другим не советую), но у меня выходов нет.
Лиля – люби меня.
Товарищ правительство, моя семья это – Лиля Брик, мама, сестры и Вероника Витольдовна Полонская.
Если Ты устроишь им сносную жизнь-спасибо.
Начатые стихи отдайте Брикам, они разберутся.
Счастливо оставаться.
Владимир Маяковский. 12.IV 30 г.
Товарищи вапповцы-не считайте меня малодушным.
Серьезно – ничего не поделаешь.
Привет.
Ермилову скажите, что жаль – снял лозунг, надо бы доругаться. В.М.
В столе у меня 2.000 руб., внесите в налог. Остальное получите с ГИЗ. В.М.»
Это писано 12-го, а он умер 14-го. Значит, два дня носил в кармане это длинное, мелочное письмо, с плохими стихами, с грошовыми шуточками, с советским говорком, с подчеркиванием советской благонамеренности, с многим еще таким, о чем говорить не хочется.
Отчего именно он покончил с собой – не все ли равно? «Любовная лодка разбилась о быт». Он просит на эту тему «не сплетничать» – уважим его последнюю волю.
