Нина Васильевна оказалась центром всеобщего внимания и была прекраснее всех, как всегда. Я не подходила к ней, но издали следила за ней. Она была особенно как-то бледна и печальна в этот день. Что с ней? Что-то случилось за эти дни, что я ее не видела… Но наружно она, как всегда, была спокойна, ровно любезна с гостями, даже улыбалась, но только одними губами, глаза ее ушли внутрь… Я стояла недалеко от нее, когда лакей подал ей огромный, как колесо, букет. Букет был из белых роз, а из маленьких красных были составлены слова: «И будешь ты царицей мира…» Все стали рассматривать его. «От кого? От кого?» — и все посмотрели в сторону жениха. Нина Васильевна взглянула на карточку и смущенно смяла ее в руке. «Надо поставить букет в воду», — сказала она, оглядываясь на меня. Я сейчас же подошла, и мы пошли вместе в комнаты. В дверях стоял большой, неуклюжий, пожилой человек. Когда Нина Васильевна поравнялась с ним, он низко поклонился ей, как кланяются в церкви перед иконой, и робко сказал, не поднимая головы: «Вы разгневались, вам не понравился букет. Простите…» — «Нет, букет очень красив, благодарю вас, но зачем это вы!..» Он что-то ответил ей очень тихо. Но я слышала: «Царица мира для всех, не для меня одного. Еще раз простите». И когда Нина Васильевна прошла мимо него, он так и остался в согбенной позе, с опущенной головой. Проходя через маленькую гостиную, в которой никого не было, Нина Васильевна вдруг выпустила букет из рук и опустилась в кресло. Я бросилась к ней: «Ты больна, что с тобой? Почему ты так ужасно печальна?» — «Нет, ничего, — сказала она слабым голосом и постаралась улыбнуться. — Теперь уж все кончено, назад нельзя… Вчера со мной что-то случилось, у меня был долгий обморок, я всех напугала и сама испугалась, думала, не встану. Теперь все прошло». (Это был, как я впоследствии узнала, первый припадок ее длительной нервной болезни.) Я постаралась заслонить собой букет, выпавший из ее рук, вообразив, что это он ее так взволновал. Но она попросила меня поднять его, спокойно взяла и стала расправлять смятые лепестки цветов. «Бедный», — проговорила она, вдыхая аромат роз. «Кто бедный? — спрашивала я себя. — Букет или тот старик, застывший там в своей склоненной позе?»
Я уже раньше видала этого человека у Сабашниковых в доме. Он приезжал якобы к Барановским, рассказывали мне сестры, но все знали, что бывал у них исключительно из-за Нины Васильевны. Он сидел молча, подперев рукой голову, у них на балах, на обедах и на елке. Он бывал только в тех домах, в тех концертах и театрах, где мог встречать Нину Васильевну. Он смотрел на нее, стараясь сам быть возможно незаметнее. Он ни на что не претендовал: ни на разговоры с ней, ни на ее внимание. Никогда не объяснялся в любви. Он посылал ко всем ее дням, ко всем праздникам корзины и букеты цветов, которые своей ценностью и роскошью превосходили все, что можно было достать в Москве. Екатерина Васильевна Барановская очень жалела Плотицына и не позволяла молодежи смеяться над бескорыстным чувством этого человека, которое находила очень трогательным.
Мы с Ниной Васильевной нашли для букета вазу, и я хотела ее понести на балкон. «Оставь ее здесь, в гостиной, — сказала Нина Васильевна, — чтобы не было лишних разговоров». «Теперь Федя скоро приедет, — прибавила она, взглянув на часы. — Как-то вы встретитесь? Ты очень похорошела, моя девочка». Я вспыхнула от удовольствия. «Да, это от нового платья», — сказала я. «Ты так думаешь?» — уж совсем весело рассмеялась Нина Васильевна. Она вынула две розы из букета, освободив их от проволоки, и, нагнув к себе мою голову, приколола цветы мне в волосы. Поднимая вверх руки, она коснулась своей обнаженной рукой моего лица, я прильнула к ней губами. Я в первый раз осмелилась поцеловать ее. И она не рассердилась. Какое счастье!
С того дня я всегда, когда мы были одни, целовала ее руки. Она шутливо отнимала их… «Как бабушке», — смеялась она. «О, нет, не как бабушке». И это «ты», которое она теперь просила меня ей говорить, создавало близость, интимность, о которой я еще так недавно не осмеливалась мечтать.
«Ну беги, танцуй, я так рада, что тебе весело». — «Не весело, а я счастлива», — лепетала я, пожирая ее влюбленными глазами.
