Мы были уверены, что не увидим Льва Николаевича, так как знали, что он не показывается на приемах жены и детей. Но уже быть в доме, где он живет, видеть его семью, его комнаты было страшно интересно.
Мы всей гурьбой, нас было человек десять — двенадцать, вбежали довольно смело в залу. Гостей было еще немного. Дурнов, сняв маску, пошел вперед предупредить графиню. Софья Андреевна тотчас же вышла к нам из столовой в сопровождении дочерей и гостей.
Я пошла ей навстречу, разыгрывая Нину Васильевну, как было условлено, и поблагодарила ее, что она разрешила нам приехать к ним.
Графиня любезно пригласила нас в столовую выпить чаю. Мы, конечно, отказались и рассеялись по зале. Я уже отвлекла Татьяну Львовну в сторону и с первых же слов заинтриговала ее. Она заметно смутилась и в лорнет внимательно вглядывалась в мои глаза, которые только и были видны в разрезе моей маски. Когда я заговорил о зеркальце, вставленном в ее платье, — она засмеялась: «Теперь я знаю, кто ты, маска, знаю вперед, что ты скажешь, и это неинтересно…» — «Ты ошибаешься, — начала я трагическим голосом, — если бы ты знала, кто я, то бы не смеялась…»
В эту минуту я вдруг увидела Льва Николаевича в дверях столовой. Около него стоял сияющий Дурнов, вертя на пальце свою маску, Лев Николаевич говорил с ним. Я мгновенно забыла о Татьяне Львовне и обо всем на свете. Я сделала несколько шагов вперед, но остановилась недалеко от Льва Николаевича.
Лев Николаевич был одет в черную суконную блузу. Он стоял в позе репинского портрета, заложив большой палец левой руки за кожаный ремень, и внимательно смотрел на толпу гостей. Только наша компания клоунов заметила его появление и тотчас же стала стягиваться поближе к нему. Все перестали смеяться и дурачиться, стояли и смотрели на Толстого, что хозяевам было привычно и, верно, скучно. Я надорвала немного дырки своей маски, чтобы лучше видеть, и впилась в Льва Николаевича глазами.
Я так много слышала о нем, о его лице. Художник Дурнов, как раз тогда писавший его портрет по памяти, после того как видел его, много говорил о том, какие у него необычайные глаза, как невозможно трудно передать пронзительность и остроту его взгляда, что мало кто может выдержать этот взгляд.
Но я не увидела ничего необычайного в его простом, мужицком лице. Немного сощуренные глаза смотрели из-под густых бровей добродушно и обыкновенно, по-стариковски, как на большом фотографическом портрете, который я каждый день видела на столе у сестры Саши.
«Пора ехать», — сказала Нина Васильевна, тронув меня за руку. Она стояла такая же растерянная и онемевшая, как вся наша компания клоунов, не спуская глаз со Льва Николаевича, который теперь медленно двинулся через залу к выходу. Мы пошли за ним, не простясь с Софьей Андреевной, никого и ничего, кроме него, не видя.
Лев Николаевич посторонился и пропустил нас на лестницу. Он смотрел нам вслед и весело засмеялся, когда мой брат и сестра съехали головой вниз по перилам лестницы и, взявшись за руки, стали раскланиваться как клоуны в цирке в ожидании аплодисментов. «Молодец девочка», — сказал он о моей сестре. Почему он узнал, что это не мальчик? Может быть, по маленьким рукам и ногам — широкий балахон совершенно скрывал ее фигуру.
Татьяна Львовна, я видела, следила за мной глазами и хотела возобновить наш разговор, она спустилась за мной по лестнице, я как бы нечаянно, надевая шубу, приоткрыла маску на всякий случай, чтобы она убедилась, что это не Нина Васильевна.
Мы с Ниной Васильевной не поехали в другой дом, как остальная наша компания. Мы вернулись домой, чтобы поделиться впечатлениями. Мы видели живого «великого писателя земли Русской». Нина Васильевна видела его раньше, говорила с ним даже, когда он приходил к Барановским по делу издания книжек для народа в дом Сабашниковых на Арбате, чтобы познакомить их с Чертковым.
Нина Васильевна находила его лицо совершенно необычайным, единственным. Она видела на нем печать гения, которую я тогда не рассмотрела.
Теперь, после своего замужества, Нина Васильевна проводила зиму в деревне, и я чаще стала видеться с Нелли Токмаковой. Мы подросли, наши буйные игры, шалости сменились более серьезными занятиями: теперь нас сближал общий интерес к социальным проблемам. Мы много читали и говорили об этих вопросах. Но читали беспорядочно — книги, которые нам случайно попадались под руку. Нашим чтением никто не руководил, так как мы скрывали его ото всех, воображая, я по крайней мере, что эти книги запрещенные.
Но вплотную поставил перед нами социальный вопрос — голод. Голод в 1891 году в центральных губерниях России. Кругом все говорили и писали об этом бедствии. Слова Л. Н. Толстого особенно потрясли. И рассказы свидетелей, работавших на местах, о заболеваниях и смертях крестьян от голода.
