Я непременно хотела ехать на один из пунктов по устройству столовых и привоза провианта, которые наши знакомые организовали на местах. Но мать не пустила меня. Она говорила, что я здесь могу быть гораздо полезнее, чем там, в непривычной деревенской обстановке, где надо уметь запрячь и отпрячь лошадь, ездить в розвальнях десятки верст в холод и вьюгу, что я схвачу тиф или оспу, как одна наша знакомая, и что от этого никому лучше не будет.
Я согласилась с ней и занялась в Москве сборами денег, покупкой муки, капусты, отправкой их на распределительные пункты в Епифанский уезд Тульской губернии, где работали дочери Л. Н. Толстого.
Все наши знакомые в Москве занимались тем же — помогали кто чем мог страдавшим от голода и холода: шили рубахи, портки, детские платья, устраивали концерты, лекции, выставки, доходы с которых поступали туда же.
Но эта крохотная временная помощь в одном уголке огромной России не давала успокоиться, не разрешала вопроса об общем зле, царившем во всем мире. В Лондоне по соседству с богатыми кварталами из года в год ежедневно умирали люди от голода. Мне казалось чудовищным, что в девятнадцатом веке не разрешен еще этот вопрос. Что надо делать, как жить, чтобы люди рядом с тобой не умирали от голода? Толстой отвечал на этот вопрос, предлагал средство, доступное каждому: людям имущим отказаться от всякой роскоши, отдавать свой избыток неимущим, делиться с ними всем… Я тотчас же стала это делать: я перестала выезжать, шить себе длинные платья у дорогой портнихи, отдавала все свои деньги на муку, крупу и одежду голодающим. И впоследствии я всегда сохранила привычку не иметь для себя ничего лишнего. Но я понимала, что это не выход. Необходимо что-то другое, общеобязательное для каждого человека.
Приблизительно в это время я получила письмо от своего друга Нелли. Она писала мне из Крыма, куда вся семья Токмаковых переселилась из-за болезни отца, не выносившего севера. Нелли писала мне в радостном волнении, что наконец нашла разрешение всех мучивших нас с ней вопросов в одном замечательном учении немецкого социалиста Маркса. Она со своей сестрой Мэри изучают сейчас его главное сочинение «Капитал» в кружке молодежи, собирающейся у них. Она советовала мне немедленно приняться за чтение этих гениальных книг. И настойчиво звала меня приехать к ним гостить. Но как я поеду, с кем?
Осенью того же года, как я получила письмо от Нелли, Нина Васильевна с мужем и детьми неожиданно собрались в Крым. Она звала нас с Машей поехать с ними. Она писала нам, просила дать ей ответ телеграммой, чтобы оставить нам места в вагоне, который ее муж получит в свое распоряжение от своего дяди, министра путей сообщения.
Мы с Машей, конечно, страшно обрадовались и были уверены, что с Ниной Васильевной мать нас пустит. Но все же мы с трепетом, как всегда, пошли просить ее позволения. Братья в то время отсутствовали, Саша была за границей, мы с Машей жили одни с матерью на даче, и нам пришлось обратиться к ней непосредственно. Решили, что говорить буду я, так как Маша слишком волновалась. При первых же моих словах мать наотрез отказалась пустить нас в Крым. Мы обомлели. «Почему вы не позволяете?» — начала я в волнении. Мать встала из-за стола и, не отвечая мне, молча хотела выйти из столовой, где мы начали разговор. Я преградила ей дорогу и, вся дрожа, но твердо смотря ей в глаза, просила объяснить причину ее отказа. «Мы не дети, мы взрослые, — сказала я, — почему нам не ехать?» — «Поговорим в другой раз… не горит», — ответила она недовольным тоном и ушла к себе в спальню, где заперлась.
Меня страшно обидел, а главное, возмутил ее тон. Я побежала за матерью и громко закричала, что мы не заслужили такого обращения с нами. Если так, то мы поедем без ее позволения, и еще что-то…
Маша плача бежала за мной и тащила меня назад. Это было вечером. Мать не выходила больше из своей комнаты. Я твердо про себя решила объясниться с ней на другое утро, и если она не пустит нас, ехать без ее разрешения. Я не спала всю ночь, обдумывая предстоящий разговор. Надо будет, говорила я себе, спокойно и твердо настаивать на своем, отнюдь не плакать. «Не распускать нюни», как презрительно называла это мать, возражать ей только по существу. Первым делом она, конечно, спросит, на какие деньги мы собираемся ехать. К счастью, нам не придется просить их у нее; дорога будет даровая в вагоне Евреиновых, а на жизнь там, у них на даче, нам хватит трехсот рублей, что у нас с Машей накопилось за лето. Этих денег хватит и на еду, и на верховых лошадей. Мы будем ездить с Ниной Васильевной верхом в горы, по берегу моря… Нет, от такого счастья я ни за что не откажусь. И я увижу Токмаковых и узнаю о гениальном Марксе, которым они там все увлечены!
