Бальмонт вызвал меня к себе в Брюссель депешей. Я поехала к нему с первым же поездом, но приехала с большим опозданием из-за снежных заносов, о которых говорили как о чем-то небывалом во Франции.
Прожив с Еленой неделю (я остановилась у них в квартире, в комнате Бальмонта) и навещая ежедневно вместе с ней Бальмонта в больнице, где он лежал в гипсе, я увидала всю нескладицу их жизни, «фантастической», как называла ее Елена.
Елена нарушала все привычки Бальмонта. Она вставала поздно, долго лежала в постели, курила, оживая только к вечеру. Засиживалась до поздней ночи. Когда она не ходила с Бальмонтом туда, «где светло и музыка», то есть в кафе, Елена дома устраивала ужин с вином, и Бальмонт до утра тогда читал ей стихи. Она никогда не оставляла Бальмонта одного, сидела у него в комнате, сопровождала его в библиотеки, в Египетский музей, где он работал над своей книгой «Край Озириса», на прогулки, к знакомым. Так как Елена была непрактична и не любила хозяйства и всякие хлопоты и устроения, Бальмонт взял на себя заботы о их внешней жизни и хорошо справлялся с ними. Меня удивляло, что он делал это даже охотно. Меня возмущало, что Бальмонт должен был отрываться от своих занятий, чтобы вникать в хозяйственные мелочи. В нашей жизни с ним я никогда не допускала, чтобы он тратил свое время на это. Я ни во что не позволяла ему вмешиваться. Наем квартиры, дачи, переговоры с хозяевами, наем прислуги, заказ платья для него, покупка белья — я все это брала на себя, считаясь, конечно, с его желаниями и вкусами. И так как они у него были очень определенные и не менялись, то я скоро приноровилась все делать без него.
Так я снаряжала его в большие путешествия, покупала готовое или заказывала для него платье. Правда, в Париже это было упрощено до последней степени. Я рассматривала каталоги магазинов («A la belle jardinière» или «Old England») [141] и в отделении экзотики выбирала ему шелковое белье, белые костюмы из пике или чесучи по его мерке, прибавляя только карманы к курткам для его трех-четырех пар очков и записной книжки. В дорогу он носил серые костюмы, летом белые, черные зимой. Пальто и шуба жили у него годами. Вообще Бальмонт носил одежду необычайно аккуратно, не пятная и не пачкая ее, даже в своих скитаниях. «У Бальмонта была тайна сохранять девственную белизну своих высоких воротничков и манжет», — писал кто-то о нем, кажется С. А. Соколов.
Маршруты его больших путешествий мы составляли вместе, хотя я не ездила с ним. Я и билеты заказывала и покупала. Укладывала его сундук, составляла список вещей, которые он брал с собой.
Бальмонт собирал только книги и бумаги и сам укладывал в свой ручной саквояж. Ему всю жизнь служил один и выглядел как новенький всегда, так берег его Бальмонт, никогда не доверяя его нести носильщикам.
Когда Бальмонт стал жить с Еленой и путешествовать с ней, он все делал сам. Ему даже нравилась беспомощность Елены. Она только всюду сопровождала его, со всем соглашалась, все одобряя, что исходило от него.
Когда у них родился ребенок, она мало или, лучше сказать, совсем не занималась своей новорожденной девочкой. Поместила ее на антресолях, предоставив ее всецело на попечение очень противной няни, которая подмешивала в молоко девочке пива, чтобы она побольше спала, «pour rien ne dérange pas monsieur et madame» [142].
Мирра Бальмонт. 1911 г.
Мое присутствие было столь неприятно Елене, и ее ревность ко мне так мучила Бальмонта, что я сократила свое пребывание в Брюсселе.
Вначале Бальмонту такая необычная жизнь нравилась, как всякая перемена. Но потом он стал ею тяготиться. А Елена как будто этого не замечала.
Когда у Бальмонта срослась нога, я поехала за ним в Брюссель и перевезла его в Париж, как советовали мне доктора в больнице, настаивая «изъять его из этой обстановки возможно скорее» («Возьмите авто и везите его скорее к себе»).
Бальмонт был счастлив очутиться дома, за своим рабочим столом, у себя в комнате, куда никто не входил без зова. Он еще хромал, ходил с палкой, но заметно поправлялся и приходил в равновесие. С нами со всеми был ласков, весел и много работал, как всегда. Девочке нашей, Нинике, было восемь лет. Бальмонт уделял ей много времени и внимания: он брал ее с собой гулять, угощал в кондитерских мороженым, беседовал с ней… Очень одобрял ее стихи и рисунки. Она писала по его заказу сказки, он давал тему, и она через час-два приносила прямо набело написанное «сочинение»: «Почему снегирь красный, канарейка желтая, а соловей серый», «Какой твой любимый цвет», «Как живут и колдуют травки», «Почему ты любишь музыку» и т. д.
Он очень восхищался своей дочкой и сердился, когда я просила не хвалить ее в глаза, находил, что я слишком строга и взыскательна. А Ниника так всем нравилась, так всех очаровывала своей живостью, умом, непосредственностью (даже французов), что я боялась, что ее захвалят, и она вообразит себя вундеркиндом.
