Примель была бретонская деревушка на берегу моря, где мы жили с Бальмонтом и нашей пятилетней девочкой. Туда к нам приехала гостить Елена в начале нашего знакомства с ней. Приехала с тем, чтобы помогать мне в уходе за девочкой, с которой я впервые была без няни. Елена занимала комнату наверху нашей маленькой рыбацкой гостиницы, рядом с Бальмонтом, я на первом этаже с Ниной. Елена проводила весь день с нами. Вначале она держалась ровно со мной и Бальмонтом. Мы гуляли и читали вместе, а когда я занималась девочкой, Елена занималась Бальмонтом. Все шло хорошо, но потом прогулки ее с Бальмонтом стали затягиваться. Они заходили в рыбацкие кабачки (чего я никогда не делала), пили там скверное вино, беседовали с рыбаками, и все местечко наше знало и говорило об этом. Чтения происходили без меня, так как я отвлекалась девочкой: ходила на пляж с ней, кормила ее, укладывала…
Гощение Елены становилось мне в тягость. Бальмонт был очень доволен такой жизнью и не раз высказывал мне благодарность, что я так хорошо устроила лето. Наши друзья — А. Н. Бенуа с женой, жившие там по соседству с нами, — возмущались Еленой, этой intruse (втируша), и советовали мне через наших общих друзей «гнать ее, пока не поздно». Но, вероятно, было уже поздно.
На слова «как в Примеле» я возражала, что Елена и тогда уже не довольствовалась ролью гостьи, а теперь она, конечно, хочет, чтобы ее открыто признали его женой. «Поговорите с Еленой, — сказал Бальмонт, — и решите между собой, как быть, я подчинюсь вашему решению». Но я знала Елену и знала, что говорить со мной по существу она не будет, мои слова на нее никак не подействуют и никаких решений тем более она не примет.
Я перестала с ней видеться в Париже, не ходила к ней, не звала ее к себе. Но она все же приходила в комнату Бальмонта и с ним заходила ко мне. Бальмонта ужасно огорчала моя «неприязнь» к ней, и он всячески старался примирить нас, но ничего не выходило, и он разрывался между нами, страдая, и искал забвения в вине.
Так жизнь не могла продолжаться. Я ясно видела, что она губит Бальмонта. Но где был выход? Одной из нас надо было отойти: Елене или мне?
Елена прямо сказала, что не может жить без Бальмонта, лучше покончить с собой. А мне было страшно оставить Бальмонта с Еленой. Я не представляла себе его будущее с ней. Мои близкие, узнав, помимо меня, в каком «фальшивом» положении я очутилась, уговаривали меня уйти от Бальмонта, вернуться в Россию и зажить новой жизнью. Брат мой, Михаил Алексеевич, с которым я была дружна с детства, предлагал жить с ним за границей (он был дипломат, только что вернулся из Японии и получил назначение в Мюнхен) и удочерить мою дочь. Но я не могла решиться расстаться с Бальмонтом. Шел десятый год нашей совместной жизни, мирной и для меня счастливой, и я все на что-то надеялась. Но когда узнала от Бальмонта, что Елена в ожидании ребенка, я бесповоротно решила расстаться с ним. И сказала ему это. Он был потрясен неожиданностью. «Почему расстаться, я хочу быть с тобой. Но я не могу оставить Елену, особенно теперь, это было бы нечестно с моей стороны». С этим я была согласна.
Я так помню это наше решительное объяснение в яркую лунную ночь на берегу океана в Сулаке. Выслушивая мои упреки и стенания, он не оправдывался, не врал. Я много позже только оценила, как честно и деликатно было все, что он говорил тогда. «Я у тебя ничего не отнимаю (Бальмонт любил слова Шелли „делить — не значит отнимать“), я такой же, как всегда, я никогда к тебе не изменюсь», — повторял он, опечаленный и расстроенный.
И это была правда. Всю жизнь он не менялся ко мне. Наша душевная близость, наша дружба, его постоянное внимание ко мне и к моим близким не только не ослабели, напротив, возрастали с годами. Он тосковал, не выносил долгой разлуки со мной, писал мне каждые два-три дня в продолжение всей жизни. И его письма свидетельствуют о том, как искренне и неизменно он любил меня. Он был искренен, как всегда. Его очень огорчало, что я так трагически воспринимаю происшедшее.
Мы решили, что пока, до рождения ребенка, он уедет куда-нибудь с Еленой. И он уехал с ней в Брюссель, чтобы быть недалеко от Парижа, где осталась я. Он писал мне оттуда постоянно, и его письма ничем не отличались от тех, что он писал мне раньше, до Елены, он всем со мной делился, и письма были такие же нежные, как всегда. По этим письмам я видела, что он тоскует по мне и Нинике, нашей дочери, по нашей привычной жизни и хочет «домой», как он писал. Собирался приехать ко мне в день моих именин. В этот день у Елены родилась девочка Мирра (названная так в честь покойной поэтессы Мирры Лохвицкой, которую очень любил Бальмонт).
А затем я узнала, что Елена не хотела его отпускать в Париж без себя, удерживала под разными предлогами. Он стал тогда пить. И в невменяемом состоянии спрыгнул с балкона со второго этажа на мостовую, не разбился, только сломал себе левую ногу. И любопытно, когда зажил перелом, нога укоротилась и стала как правая, и он перестал хромать.
